Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 3. (страница 7)

Сегодня меня лишили контроля. Меня, некроманта, хирурга, командира армии конструктов, существо, способное управлять мертвой плотью и собственной нервной системой, поставили в позицию абсолютного бессилия. Сегодня я познал, каково это — быть пациентом на собственном операционном столе, когда в роли хирурга выступает безжалостный мясник. И этот урок едва не стоил мне рассудка. Едва не стоил мне её.

Часть 1: Обманчивое затишье

Бункер наполнял особый, предгрозовой гул. Он вибрировал в бетонных стенах, в стальных переборках, в воздухе, фильтрованном и сухом, как в операционной. Этот гул складывался из множества источников: резервные генераторы, которые Лера запустила перед западней, работали на пределе; защитное поле, растянутое над периметром, гудело, как гигантский трансформатор; а где-то далеко, в глубине тоннелей, продолжал свой неумолимый путь Гнойный Колосс, чей инфразвуковой рокот передавался через километры скальной породы и достигал моего некромантического слуха, как далёкое сердцебиение самой земли. Вся эта акустическая картина создавала ощущение гигантского живого организма, затаившего дыхание перед решающим броском.

Я стоял в медицинском отсеке, склонившись над операционным столом. Но вместо привычного набора скальпелей, зажимов и ретракторов передо мной была разложена трёхмерная тактическая карта, которую Система проецировала прямо на сетчатку моего правого, человеческого глаза. Левый глаз был расширен и почти слеп, а имплант «глаз патологоанатома» над виском работал в другом спектре, сканируя биологические сигнатуры далеко за пределами видимого диапазона. Сочетание этих трёх каналов восприятия создавало в моём мозгу многослойную картину реальности, которую обычный человек счёл бы безумной. Я же называл это «операционным видением». Карта пульсировала алым — цветом свежей артериальной крови. Красные линии обозначали маршруты вражеских отрядов, которые мы отслеживали по тепловым сигнатурам. Синие точки — мои конструкты, чьи сердца бились в унисон с моей паразитической сетью. И в центре всего этого, как гнойный абсцесс, который грозил прорваться и залить всё поле боя септической катастрофой, пульсировала сигнатура Гнойного Колосса. Огромная, горячая, неотвратимая.

[ВРЕМЯ ДО КОНТАКТА: 03:04:17... 03:04:16... 03:04:15...]

Таймер в углу моего внутреннего взора отсчитывал секунды с бесстрастной точностью. Три часа четыре минуты. Чуть больше, чем стандартная операция по резекции желудка. Чуть меньше, чем время, которое мы с Лерой провели в западне технического помещения, сидя в старом кресле и слушая дыхание друг друга.

Рядом со мной, на соседнем операционном столе, лежало тело Санитара-1. После прямого попадания гарпуна в грудь во время боя с авангардом «Бионикой» его кардиостимулятор вышел из строя, и последние полчаса я провёл за ювелирной работой, переподключая источники питания. Грудная клетка конструкта была вскрыта — я использовал собственный коготь как ретрактор, чтобы добраться до донорского сердца. Это было то самое «упрямое сердце», которое я извлёк из тела молодого парня, умершего от чумы ещё в первую неделю после своей смерти. Оно было старым, изношенным, покрытым микроразрывами и рубцами от предыдущих операций, но оно всё ещё работало. Или, вернее, работало бы, если бы не дыра от гарпуна, которая зияла в правом предсердии, как входное отверстие дренажной трубки.

Я работал, не поднимая головы. Мой коготь, который больше не втягивался под кожу полностью, служил сейчас идеальным хирургическим инструментом — острым, точным, всегда готовым к использованию. Им я раздвигал края раны, отсекал некротизированные ткани, фиксировал оборванные провода. Правая рука, человеческая, всё ещё дрожала после вчерашнего боя, но я компенсировал это, используя мышцы Титана для дополнительной стабилизации. Тело конструкта реагировало на мои прикосновения слабыми, почти незаметными сокращениями — автономная моторная память, которая формировалась в нём неделями, всё ещё функционировала, несмотря на повреждения.

Лера ассистировала мне, стоя у инструментального столика. Её движения были точными и уверенными — годы работы в хирургическом отделении не прошли даром, и даже в этом подземном аду, где каждая операция превращалась в бой с нехваткой ресурсов, она сохраняла профессионализм. Она подавала мне инструменты, не дожидаясь словесных команд, — мы работали вместе достаточно долго, чтобы понимать друг друга без слов. Скальпель. Зажим. Иглодержатель. Кетгутовая нить, заправленная в ушко изогнутой иглы. Её пальцы, едва касаясь моей холодной ладони, вкладывали нужный инструмент именно в тот момент, когда он был нужен. Этот бессловесный танец, отточенный десятками совместных операций, был для меня чем-то вроде молитвы.

— Дренаж, — произнёс я, не оборачиваясь. Она без слов вложила мне в ладонь силиконовую трубку. Наши пальцы соприкоснулись. Её кожа была тёплой, почти горячей — контраст с моим могильным холодом был настолько резким, что даже мои мёртвые терморецепторы фиксировали его как слабый, далёкий сигнал. Я на мгновение задержал её пальцы в своей ладони — не как хирург, а как... кто? Я всё ещё не знал точного слова. Но она знала. Она всегда знала то, что я не мог выразить.

— Как Аякс? — спросил я, возвращаясь к работе. Трубка легла вдоль аорты конструкта, и я начал фиксировать её микрохирургическими швами.

— Стабилен, — ответила Лера, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. На её лице, бледном и усталом, остался тонкий след от перчатки. — Он сейчас в командном центре с Майей. Чертит для неё схемы расположения огневых точек «Бионикой» в «Прометее». Я никогда не видела таких детальных планов — он знает каждый коридор, каждый вентиляционный колодец, каждый генераторный узел. Он... производит впечатление человека, который искренне хочет помочь. Или который очень профессионально притворяется.

— Или человека, который очень хочет жить и просчитал, что его шансы выше с нами, чем с корпорацией, которая считает его дезертиром, — заметил я, аккуратно укладывая трубку в дренажный канал. — Не спускайте с него глаз. И не доверяйте ему больше, чем того требует тактическая необходимость. Дезиртиры — это самая непредсказуемая категория союзников. Они уже предали один раз. Ничто не мешает им предать снова.

— Майя не спускает, — Лера слабо улыбнулась. — Она дала ему автомат, показала, как им пользоваться, но магазин оставила пустым. Сказала, что доверие нужно заслужить, а патроны — это не та валюта, которой разбрасываются в осаждённом бункере. Мне кажется, он её немного побаивается.

— Правильно делает, — я почти усмехнулся. — Не стоит недооценивать лаборанток с оружием. Я убедился в этом, когда она перевязывала мою спину после кислотного ожога. У неё твёрдая рука и ясное понимание того, кто здесь главный.

Лера тихо рассмеялась. Это был короткий, почти беззвучный смех, но он прозвучал в тишине медицинского отсека, как первый луч солнца после долгой ночи. Я поймал себя на том, что этот звук вызывает во мне нечто странное — не клиническое удовлетворение от правильно проведённой операции, а какое-то иное чувство. Тёплое. Живое. Чуждое моему мёртвому телу, но при этом странно знакомое. Словно эхо того, что я чувствовал, когда был жив.

Лера, заметив мой взгляд, перестала смеяться и посмотрела на меня. В её карих глазах, окружённых тёмными кругами недосыпа, промелькнуло что-то, что я не мог расшифровать. Нежность? Тревога? Или, может быть, просто усталость, которая накопилась за эти дни и теперь грозила прорваться? Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.

Рев сирены разорвал тишину, как хирургическая пила разрывает грудную кость. Это был не тот сигнал тревоги, к которому мы привыкли за дни осады — мерный, ритмичный, предупреждающий о приближении орды. Нет, это был резкий, отрывистый, пронзительный вой, который Система активировала только в одном случае: множественное проникновение на критический уровень. Я замер на мгновение, и мой имплант-глаз автоматически переключился в тактический режим.

Данные хлынули в мозг, как лавина. Система развернула перед моим внутренним взором трёхмерную карту бункера, на которой три сектора — 3, 5 и 7 — одновременно окрасились алым. Тепловые сигнатуры, десятки сигнатур, ворвались в периметр через вентиляционные шахты, технические лазы, даже через старые дренажные коллекторы, которые мы считали непроходимыми. Это была не хаотичная атака мутантов. Это была скоординированная, многоуровневая инфильтрация, выполненная с военной точностью. Тактика «молот и наковальня»: одновременные удары с разных направлений, чтобы заставить обороняющихся распылить силы и открыть путь к главной цели.

[ВНИМАНИЕ. МНОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОРЫВЫ ПЕРИМЕТРА. СЕКТОРЫ 3, 5, 7. ТАКТИКА: «МОЛОТ И НАКОВАЛЬНЯ». ИСТОЧНИК УГРОЗЫ: БИОХАКЕРЫ, КОРПОРАЦИЯ «БИОНИКОЙ». ПРЕДПОЛАГАЕМАЯ ЦЕЛЬ: ОБЪЕКТ «НЕКРОМАНТ». ЗАХВАТ ЖИВЬЁМ.]

Лера побледнела. Её руки, только что уверенно державшие инструменты, сжались в кулаки. Инструменты, которые она в этот момент подавала мне, звякнули о металлический поднос и раскатились по полу. В коридоре за дверью раздался топот — тяжёлые, ритмичные, уверенные шаги, совсем не похожие на хаотичную поступь мутантов. Это шли не ордынские твари, которые атакуют числом и не умеют координироваться. Это шли солдаты. Профессионалы. Убийцы в живой броне, которая дышала и пульсировала в такт их сердцебиению.