Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 2. (страница 6)

Лера кивнула. Она знала это и без его слов. Как медсестра, она понимала логику медицинской сортировки: ресурсы ограничены, время поджимает, и нужно действовать быстро и решительно, чтобы спасти тех, кого ещё можно спасти.

— Я пойду с вами, — сказала она.

— Нет.

— Доктор Мечников...

— Это не обсуждается. — Лев повернулся к ней. Его разноцветные глаза — один нормальный, другой расширенный почти на всю радужку — смотрели на неё с выражением, которое она не смогла расшифровать. — В прошлый раз, в «Нагорном», вы рисковали собой. Вы спасли меня и Санитара. Я благодарен вам за это. Но сейчас ситуация иная. Центральный сектор — это не госпиталь с разрозненными мутантами. Это колония. Единый организм. И он будет защищаться. Я не хочу, чтобы вы пострадали.

— А вы? — Лера сделала шаг к нему. Её голос стал тише, но твёрже. — Вы кто — врач или пушечное мясо? Почему вы считаете, что ваша жизнь стоит меньше, чем моя?

— Потому что я уже мёртв, — ответил Лев. — Моя жизнь — это условность. Функция. Если я погибну, вы потеряете хирурга. Но если погибнете вы, я потеряю... — он запнулся, подбирая слово. — Я потеряю коллегу. И друга. А друзей у меня осталось не так много.

Лера замолчала. Её глаза, карие и живые, смотрели на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Затем она медленно кивнула.

— Хорошо. Я останусь. Но возьмите с собой Майю.

— Что?

— Она рвётся в бой с того самого момента, как вы вернулись из «Нагорного». Говорит, что её трансплантат даёт ей силы. Что она больше не хочет быть обузой. Если вы не возьмёте её, она пойдёт сама — и, поверьте, я не смогу её остановить.

Лев задумался. Майя действительно изменилась за последние дни. Её трансплантат — фиолетово-бурый лоскут крысиной плоти, пришитый к бедру, — полностью прижился. Он не просто интегрировался в её организм — он изменил его. Мелкие сосуды, проросшие сквозь чужеродную ткань, пульсировали в такт с её сердцем. Мышцы ноги восстановились настолько, что она могла бегать, прыгать, даже драться. И она дралась — Лев видел, как она тренировалась с Пульсом в одном из пустых залов бункера, отрабатывая приёмы самообороны.

Некро-субстрат, который он ввёл в её кровь во время операции, продолжал действовать. Он стимулировал регенерацию, усиливал метаболизм, ускорял реакции. Но он также менял её на более глубоком уровне. Лев чувствовал через их связь — ту самую, паразитическую, — что Майя становилась... иной. Не такой, как он, но уже и не совсем человеком. И это пугало его больше, чем он готов был признать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Она пойдёт со мной. Но только при одном условии: она будет держаться позади и выполнять мои приказы без вопросов. Если я скажу бежать — она побежит. Если скажу прятаться — спрячется. Вы поняли?

— Я передам ей это.

— Вот и отлично. — Лев оттолкнулся от стола и направился к выходу из командного центра. — Сбор через час. Подготовьте оружие. И противогазы. Много противогазов.

---

Часть 2: Гермодверь

Час спустя отряд стоял перед массивной герметичной дверью, отделявшей жилую зону бункера от центрального сектора.

Дверь была огромной — метра три в высоту и полметра в толщину, из армированной стали, способной выдержать близкий ядерный взрыв. Такие двери устанавливали в правительственных бункерах на случай тотальной войны, и они десятилетиями ждали своего часа. Сейчас их час настал — но не для защиты от радиации, а для сдерживания того, что разрослось по ту сторону.

Лев осмотрел дверь, провёл пальцами по холодному металлу. Его некромантическое восприятие фиксировало слабую вибрацию, проходящую сквозь толщу стали. Что-то по ту сторону жило. Что-то дышало. Что-то пульсировало с ритмом, который он не мог распознать, — не сердцебиение, не дыхание, а нечто среднее, словно сама биомасса вибрировала в такт какому-то внутреннему метаболизму.

— Пульс, — тихо позвал он.

Собака, стоявшая рядом, ткнулась носом в его ладонь. Пульс изменился ещё сильнее за последние дни. Мутация, запущенная поглощением плоти Бронированного Разрушителя, продолжала своё дело. Его грудная клетка раздалась ещё шире, вмещая теперь не одну, а две дополнительные сердечные камеры — Лев слышал их своим некромантическим слухом, три ритма, бьющихся в унисон. Шерсть на загривке стала жёсткой, почти как иглы, и при опасности вставала дыбом, образуя защитный гребень. Жёлтые глаза горели в полумраке холодным, аналитическим огнём — не безумие, а разум. Пульс стал умнее. И опаснее.

— Что ты чувствуешь? — спросил Лев.

Пульс зарычал — низко, утробно, но не агрессивно. В его рычании Лев услышал то, что не мог выразить словами: тревогу, смешанную с любопытством, и под всем этим — странное, почти инстинктивное понимание того, что ждёт их за дверью. Пульс чуял запах гнили, просачивающийся сквозь микроскопические щели в уплотнителях. Чуял тепло, исходящее от живой биомассы. Чуял боль — ту самую, что витала в воздухе, как эхо криков, впитавшихся в стены.

— Я понял, — сказал Лев. — Будь готов.

Майя стояла позади, проверяя свой противогаз. Она была одета в армейскую форму, найденную на складе бункера, — камуфляж, ботинки, разгрузочный жилет с карманами для боеприпасов и медикаментов. На поясе висел автомат — не тот, что принадлежал сержанту Воронову, а новенький, со склада, с коллиматорным прицелом и тактическим ремнём. Лев смотрел на неё и видел не ту испуганную девушку, которую он нашёл в тоннелях неделю назад, а солдата. Хрупкого, но решительного. Раненого, но готового драться.

— Майя, — позвал он. — Помните, о чём мы договорились?

— Да, доктор. — Она натянула противогаз, и её голос стал глухим, искажённым фильтрами. — Я держусь позади. Я выполняю приказы. И я не геройствую.

— Хорошо. — Лев кивнул. — Тогда начинаем.

Он подошёл к панели управления гермодверью и набрал код — тот самый, который они нашли в документации бункера. 7-7-1-4. Порядковый номер «Гнева Божьего» в международном классификаторе инфекций. Простой код, который военные использовали для всех несекретных объектов, — и который по иронии судьбы стал ключом к самому опасному месту в бункере.

Панель пискнула и загорелась зелёным. Гидравлические приводы загудели, и массивная дверь начала медленно отъезжать в сторону, открывая проход в темноту. Из щели пахнуло жаром и смрадом — настолько плотным, что даже фильтры лёгких Льва на мгновение захлебнулись. Запах был сложным, многослойным: гнилая плоть, аммиак, сероводород, кислота, и под всем этим — сладковатый, приторный аромат, похожий на запах газового наркоза. Так пахнет больница, в которой пациенты умирали не от болезней, а от того, что сама больница стала болезнью.

— Господи, — прошептала Майя из-под противогаза. — Что это?

— Центральный сектор, — ответил Лев. — То, во что он превратился.

Он шагнул в темноту, и дверь за ним закрылась с глухим, безнадёжным стуком.

---

Часть 3: Живой коридор

Центральный сектор правительственного бункера когда-то был образцом подземной архитектуры. Широкие коридоры, облицованные кафельной плиткой, высокие потолки с вентиляционными коробами, яркое аварийное освещение — всё это должно было создавать ощущение безопасности, порядка, контроля. Военные инженеры, проектировавшие бункер в восьмидесятых, рассчитывали, что здесь будут жить и работать сотни людей в течение месяцев, а может быть, и лет после ядерного удара.

Они не рассчитывали на «Гнев Божий».

Коридор, в котором оказался Лев, был неузнаваем. Стены покрывал толстый слой органической слизи — чёрной, блестящей, пульсирующей в такт какому-то внутреннему ритму. Слизь была живой. Лев видел это своим некромантическим зрением: миллионы микроорганизмов копошились в ней, перерабатывая органику, выделяя тепло, размножаясь с экспоненциальной скоростью. Поверх слизи проходили сосуды — толстые, извитые, похожие на кабели, но наполненные не ихором, а густым, мутным гноем, который двигался толчками, синхронизированными с общим ритмом колонии.

С потолка свисали сталактиты — длинные, каплевидные образования из затвердевшего гноя и кальцинированных останков. Некоторые из них были тонкими и хрупкими, другие — массивными, толщиной с человеческое бедро. Они медленно покачивались в такт неощутимому движению воздуха, и от них исходил слабый, едва заметный свет — биолюминесценция, порождённая какими-то мутировавшими бактериями.

Пол был скользким от питательной слизи, которая сочилась из стен и собиралась в лужи, дышащие теплом и запахом. В некоторых местах слизь образовала нечто вроде ковра из переплетённых нитей — гифов, похожих на грибницу, но животных, органических, сокращающихся при прикосновении.

[ОБНАРУЖЕНА ЗОНА КРИТИЧЕСКОГО БИОЛОГИЧЕСКОГО ЗАРАЖЕНИЯ.]

[ТИП: КОЛОНИАЛЬНАЯ БИОМАССА, СЛИВШАЯСЯ С ИНФРАСТРУКТУРОЙ.]

[СТЕПЕНЬ ИНТЕГРАЦИИ: 94%. ОТДЕЛЬНЫЕ ОРГАНИЗМЫ НЕ ИДЕНТИФИЦИРУЮТСЯ. КРЫЛО ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ЕДИНЫЙ ОРГАНИЗМ С ЦЕНТРАЛИЗОВАННОЙ МЕТАБОЛИЧЕСКОЙ РЕГУЛЯЦИЕЙ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ТОТАЛЬНАЯ САНИТАРНАЯ ОБРАБОТКА. МЕТОД: ТЕРМИЧЕСКИЙ.]

— Термический, — прошептал Лев, повторяя слово Системы. — Стерилизация огнём.

Он знал этот метод. В полевой хирургии, когда антибиотики недоступны, а рана угрожает сепсисом, хирурги иногда прибегали к крайнему средству — прижиганию. Раскалённое железо прикладывалось к поражённой ткани, убивая бактерии и запаивая сосуды. Боль была адской, но это работало. Пациенты выживали — без конечностей, с уродливыми шрамами, но выживали.