Юрий Драздов – Инквизитор районного масштаба. Арка 3. (страница 6)

— Я не враг вам, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Я здесь, чтобы понять. Архивариус сам пригласил меня. Он хочет, чтобы я увидел.

— Архивариус хочет, чтобы ты увидел Дверь, — ответил «Монах». — Не это. Это место — для посвящённых. Для тех, кто принял Дар. Ты не принял. Ты всё ещё служишь Системе. Ты всё ещё носишь их оружие, их планшет, их форму. Почему мы должны тебе верить?

— Я не ношу форму, — ответил Кай. — И мой планшет не работает. Система объявила меня в розыск. Она хочет меня убить. Так же, как она хочет убить вас всех. Мы на одной стороне — нравится вам это или нет.

«Монах» долго молчал. Его глаза, горевшие багровым огнём, изучали Кая с выражением, которое было трудно прочитать. Затем он медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, отступил в сторону, освобождая проход.

— Иди, — сказал он. — Архивариус предупредил нас о тебе. Он сказал, что ты можешь прийти. Он сказал, что ты — не враг. Но будь осторожен, инквизитор. Не все здесь разделяют его мнение. Есть те, кто хотел бы увидеть тебя мёртвым. Особенно после того, что ты сделал на складе №7. И в «Серой Гряде». Ты убил наших братьев. Не все готовы это простить.

Кай кивнул и двинулся дальше по коридору. Спиной он чувствовал взгляды «Монахов» — тяжёлые, давящие, полные скрытой угрозы. Но никто не пытался его остановить. Коридор закончился аркой, за которой открывался главный производственный цех. И то, что Кай увидел там, заставило его замереть на месте.

3

Цех был огромен. Его сводчатый потолок терялся в темноте на высоте двадцати или тридцати метров, и только резкий белый свет, исходивший из центра зала, позволял разглядеть очертания ржавых балок и остатки подъёмных кранов, застывших на рельсах. Вдоль стен тянулись ржавые станки — те самые, которые когда-то делали детали для тракторов и комбайнов, — но теперь они были мёртвы. Их место заняли новые устройства: десятки ткацких станков, похожих на тот, что Кай видел на фабрике «Красная Нить», но более крупных, более сложных, более... живых. Их рамы были сделаны не из металла, а из кости — огромных, пожелтевших от времени костей, которые были старше самого завода. На этих костях были вырезаны руны, которые светились багровым светом и пульсировали в такт пению. Вместо нитей в эти станки были заправлены потоки сырой маны — они тянулись из накопителей, расставленных вокруг станков, и свивались в тонкие, светящиеся жгуты, которые затем, проходя через систему костяных игл и валов, вплетались в пергамент, создавая свитки.

Но это было не всё.

В центре цеха, на возвышении из ржавых металлических конструкций, стояло устройство, которое Кай не мог описать словами. Представьте себе ткацкий станок размером с грузовик. Представьте, что его рама сделана не из кости, а из чего-то другого — чего-то, что напоминало одновременно и металл, и плоть, и кристалл. Представьте, что на этой раме вырезаны не руны, а целые фразы на древнем языке, которые светятся не багровым, а золотым светом — тем самым, который Кай видел у Двери в подземелье библиотеки. Представьте, что вместо нитей в этот станок заправлены не просто потоки маны, а... души. Или что-то, что было похоже на души: сгустки света, которые извивались и стонали, проходя через костяные иглы, и вплетались в пергамент, оставляя на нём мерцающие символы.

И за этим станком, управляя им, стоял человек.

Он был одет не в серый балахон, как остальные, а в чёрную мантию с серебряной вышивкой по краям. Его лицо, частично скрытое капюшоном, было бледным и измождённым, но глаза — тёмные, глубоко посаженные, — горели тем же огнём, который Кай видел у Грегора и Архивариуса. Огнём человека, который давно уже всё решил и не позволит никому — ни людям, ни Системе, ни самой судьбе — свернуть с выбранного пути. Вокруг него, на ржавых столах, были разложены десятки свитков — готовых, свёрнутых в рулоны и перевязанных бечёвкой. Некоторые из них светились багровым светом. Другие — золотым. Третьи — и тем, и другим одновременно, и их свет пульсировал в такт ударам сердца.

«Ключи». Те самые, о которых говорил Брат Люций. Те самые, которые должны были открыть Дверь.

Кай стоял в тени арки и смотрел на это, не в силах отвести взгляд. Он понимал, что должен что-то сделать. Остановить станок. Уничтожить «Ключи». Арестовать или убить человека в чёрной мантии. Но он не мог. Что-то удерживало его на месте — не страх, не неуверенность, а что-то другое, чему он не мог дать названия. Как будто само это место, сам этот цех, сам этот свет гипнотизировали его, лишали воли, заставляли просто стоять и смотреть.

И вдруг пение прекратилось.

Человек в чёрной мантии поднял голову. Его глаза, горевшие золотым огнём, остановились на Кае. И он улыбнулся — криво, жутко, обнажив дёсны с редкими, почерневшими зубами.

— Инквизитор, — произнёс он голосом, который был похож на скрежет ржавого металла. — Я ждал тебя. Архивариус сказал, что ты придёшь. Но я не думал, что так скоро. Ты, должно быть, очень торопишься умереть.

Кай шагнул вперёд, выходя из тени арки. Его рука сжала рукоять шокера, но он не доставал его. Сначала — говорить. Потом — действовать.

— Ты знаешь, кто я, — сказал он. — Тогда ты знаешь, зачем я здесь. Останови станок. Прекрати производство «Ключей». И, возможно, я оставлю тебя в живых.

Человек в чёрной мантии расхохотался. Его смех был похож на лай — резкий, отрывистый, лишённый всякого веселья. Он смеялся долго, целую минуту, и всё это время его тело сотрясалось от конвульсий, а золотой свет в его глазах становился всё ярче и ярче.

— Оставишь меня в живых? — переспросил он, отсмеявшись. — Ты? Инквизитор, который даже свой собственный планшет не может починить? Инквизитор, которого Система объявила в розыск? Инквизитор, который прячется по подвалам, как крыса, и ждёт, когда его найдут и прикончат? Ты мне угрожаешь? — Он покачал головой. — Нет, инквизитор. Это я оставлю тебя в живых. Или нет. Это зависит от тебя.

Он щёлкнул пальцами, и десятки «Монахов», работавших в цехе, одновременно прекратили свою работу и повернулись к Каю. Их лица, скрытые капюшонами, были неразличимы, но глаза — десятки, сотни глаз, — горели багровым и золотым огнём. Они не двигались. Не говорили. Просто стояли и смотрели. Ждали.

— Меня зовут Магистр Корвус, — произнёс человек в чёрной мантии. — Я — главный техномант этого цеха. Я создаю «Ключи» для Архивариуса. И я не остановлю станок ни по твоей просьбе, ни по твоему приказу, ни под угрозой смерти. Потому что я уже мёртв. Как и все, кто здесь работает. Мы все мертвы — с того самого момента, как приняли Дар. И единственное, что у нас осталось, — это наша цель. Наша вера. Наша надежда на то, что когда Дверь откроется, наши смерти не будут напрасными.

— Твоя надежда — это смерть тысяч людей, — ответил Кай. — Когда Архивариус откроет Дверь, Система активирует «Последний довод». Все, кто подключён к Сети, умрут. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы твоя жертва стала причиной геноцида?

Корвус на мгновение замер. Его глаза, горевшие золотым огнём, сузились, став похожими на щёлочки.

— «Последний довод»? — переспросил он. — Это то, о чём говорил Архивариус? Протокол, который может уничтожить город?

— Да. И он будет активирован, как только Дверь откроется. Если ты не остановишь производство «Ключей», если ты не поможешь мне найти способ деактивировать этот протокол, погибнут все. И те, кого ты пытаешься спасти, и те, кого ты ненавидишь. Воронка превратится в братскую могилу.

Корвус долго молчал. Его лицо, бледное и измождённое, было непроницаемым. Затем он медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, снял капюшон. Кай увидел его лицо — изрезанное шрамами, покрытое татуировками в виде рун, с глазами, которые были не просто золотыми, а буквально светились изнутри, как будто в черепе горел огонь. И в этих глазах была боль. Такая же, как у Брата Люция. Такая же, как у Ларса. Такая же, как у всех, кого Система перемолола в пыль.

— Ты думаешь, я не знаю о «Последнем доводе»? — тихо спросил Корвус. — Думаешь, Архивариус не предупредил нас? Мы знаем. Мы всё знаем. И мы готовы умереть. Потому что альтернатива — жизнь в рабстве — хуже смерти. Мы предпочитаем умереть свободными, чем жить на коленях. И если ты не понимаешь этого, инквизитор, значит, ты никогда не был свободным.

Он щёлкнул пальцами, и «Монахи», стоявшие вокруг, начали приближаться. Их движения были медленными, механическими, как у марионеток, которых дёргают за ниточки. В их руках были свитки — «Плакальщики», готовые к активации. Кай понял, что переговоры окончены.

Он выхватил шокер.

4

Первый выстрел разорвал тишину цеха, как удар грома.

Гарпун сорвался с концов ствола и вонзился в плечо ближайшего «Монаха». Разряд маны хлынул в его тело, и он закричал — пронзительно, страшно, на одной ноте, которая перешла в хрип. Его тело выгнулось дугой, изо рта и носа хлынула кровь, смешанная с багровыми искрами, и он рухнул на пол, корчась в конвульсиях. Но остальные не остановились. Они продолжали приближаться — медленно, неумолимо, как зомби из старых фильмов ужасов.

Кай выстрелил снова. И снова. И снова. Каждый выстрел находил цель, и каждый выстрел валил одного из нападавших на пол. Но их было слишком много. Десятки. Сотни, если считать тех, кто прятался в тенях, за станками, за грудами ржавого металла. Они надвигались со всех сторон, и их глаза горели багровым и золотым огнём, а их руки сжимали свитки, которые светились всё ярче и ярче.