Юрий Драздов – Инквизитор районного масштаба. Арка 3. (страница 2)

Но не это поразило Кая больше всего. Поразил его свет. Или, точнее, его источник.

В центре цеха, на возвышении из ржавых металлических конструкций, стоял станок. Не тот, который Кай видел на складе №7 — старый промышленный пресс, переделанный под печать свитков, — а нечто совершенно иное. Это было устройство, которое он не мог описать словами. Представьте себе ткацкий станок размером с грузовик. Представьте, что его рама сделана не из металла, а из кости — огромных, пожелтевших от времени костей, которые были старше самой фабрики. Представьте, что на этих костях вырезаны руны, которые светятся багровым светом и пульсируют в такт пению. Представьте, что вместо нитей в этот станок заправлены потоки сырой маны — они тянутся из накопителей, расставленных вокруг возвышения, и свиваются в тонкие, светящиеся жгуты, которые затем, проходя через систему костяных игл и валов, вплетаются в пергамент, создавая свитки. Не печатные, как те, что были на складе. Не написанные от руки, как те, что Кай видел в подворотне 14-го блока. А тканые. Созданные из магии и пергамента так же, как когда-то на этой самой фабрике создавали ткань из хлопка и шерсти.

И за этим станком, управляя им, стояли трое. Они были одеты в такие же серые балахоны, но их капюшоны были откинуты, и Кай мог видеть их лица. Старик с выжженным на лбу символом Библиотеки — открытая книга, перечёркнутая трещиной, — и двое молодых мужчин с остекленевшими глазами и следами инжекторов на предплечьях. Их руки двигались в унисон, перебирая какие-то рычаги и шнуры, и каждое их движение отдавалось в воздухе новой волной багрового света.

Кай стоял в тени арки и смотрел на это, не в силах отвести взгляд. Он видел многое за четыре года службы. Видел подпольные лаборатории по перегонке маны. Видел цеха по производству пиратских планшетов. Видел склады, забитые контрабандными артефактами. Но такого — такого он не видел никогда. Это была не просто фабрика по производству «Плакальщиков». Это был храм. Святилище. Место, где люди не просто работали — они поклонялись. Поклонялись мане. Поклонялись свободе. Поклонялись Архивариусу, чей огромный портрет, написанный на куске ржавого металла, висел над станком, освещённый багровым светом.

Портрет был странным. Он изображал Архивариуса не таким, каким Кай видел его в подземелье — старым, усталым, с почти белыми от катаракты глазами. На портрете он был молодым. Или, точнее, вне возраста. Его лицо, лишённое морщин, было лицом пророка — вдохновенным, горящим внутренним огнём, с глазами, которые смотрели прямо на зрителя и, казалось, видели его насквозь. В одной руке он держал книгу — ту самую, которую Кай видел в подземелье, — а в другой — разорванную цепь, звенья которой, падая вниз, превращались в руны. «Свобода через знание», — гласила надпись под портретом, выведенная багровыми буквами. «Знание через жертву».

Кай сглотнул. Во рту пересохло, сердце колотилось где-то в горле. Он понимал, что должен что-то сделать. Остановить станок. Арестовать этих людей. Вызвать подкрепление. Но он не мог. Планшет не работал. Амулета хватит ещё на несколько минут, максимум на десять. А этих людей — десятки, и все они, судя по следам инжекторов на предплечьях, были заражены «Плакальщиком». Если он попытается их арестовать, они активируют свитки. И тогда весь цех превратится в одну огромную бомбу, которая уничтожит всё в радиусе километра.

Он должен был наблюдать. Только наблюдать. Собирать информацию. Искать способ остановить это — не здесь и не сейчас, а позже, когда он будет готов. Когда будет готов Грегор. Когда Архивариус сделает свой ход.

Он прижался спиной к стене и продолжил смотреть.

4

Пение не прекращалось. Оно шло волнами — то громче, то тише, — но никогда не замолкало полностью. Кай прислушался и начал различать отдельные голоса. Мужчина справа, сгорбленный, с длинными седыми волосами, выбивавшимися из-под капюшона. Женщина слева, чьи руки, покрытые шрамами, двигались с удивительной, завораживающей плавностью. Подросток — совсем молодой, почти мальчик, — который сидел в углу, отдельно от других, и смотрел на свои ладони с выражением, в котором смешивались страх и восторг.

Они все были заражены. Кай видел это по их движениям — слишком резким, слишком механическим, как у марионеток, которых дёргают за ниточки. По их глазам — пустым, остекленевшим, с багровыми отблесками в глубине зрачков. По их коже, которая в местах, где её не скрывали балахоны, была покрыта сеткой тонких, светящихся линий — магических каналов, по которым текла сырая мана.

Но в их лицах было что-то ещё. Что-то, чего Кай не видел ни у Ларса, ни у Маркуса, ни у Торна. Не страх. Не боль. Не отчаяние. Скорее — покой. Странный, неестественный покой, который бывает только у тех, кто已经完全 принял свою судьбу. Кто знает, что умрёт — возможно, сегодня, возможно, завтра, — но не боится этого. Потому что их смерть — это не конец. Это часть плана. Часть великого освобождения, которое Архивариус обещал им.

Один из писцов — старик с выжженным на лбу символом Библиотеки — вдруг замер. Его руки, только что двигавшиеся с механической ритмичностью, остановились на полпути, и перо выпало из пальцев на пергамент. Он сидел неподвижно несколько секунд, глядя перед собой невидящим взглядом, а затем его тело начало дрожать. Сначала мелко, едва заметно, а потом всё сильнее и сильнее, пока дрожь не перешла в конвульсии. Его рот открылся в беззвучном крике, глаза закатились, и из носа и ушей потекла тонкая струйка крови — чёрной, смешанной с багровыми искрами.

«Передозировка», — понял Кай. «Плакальщик», который они вводили себе, чтобы поддерживать работоспособность, сжёг последние остатки его магических каналов. Теперь его тело не могло удерживать ману, и она выходила наружу — не контролируемым взрывом, а медленной, мучительной утечкой, которая убивала его клетку за клеткой.

Никто из сидевших рядом не обратил на это внимания. Они продолжали петь, продолжали переписывать свитки, продолжали вплетать ману в пергамент. Как будто старика уже не было. Как будто он был просто пустым местом, которое скоро займёт кто-то другой.

Кай смотрел на это, и внутри него нарастал ужас. Не тот ужас, который он испытывал при виде мутантов или Теневых Стражей — животный, инстинктивный страх перед опасностью. А другой, более глубокий. Ужас перед тем, что люди могут добровольно превратить себя в расходный материал. В инструменты. В винтики. И при этом считать себя свободными.

— Они не рабы, если ты об этом думаешь.

Голос раздался так неожиданно, что Кай вздрогнул. Он резко обернулся и увидел человека, стоявшего в нескольких шагах от него. Тот самый старик с выжженным на лбу символом Библиотеки, который управлял станком. Он покинул своё место на возвышении и теперь стоял у арки, скрестив руки на груди и глядя на Кая с выражением, в котором не было ни враждебности, ни удивления. Только спокойное, почти доброжелательное любопытство.

— Ты инквизитор, — сказал он, и это был не вопрос. — Я чувствую твою ману. Она пахнет Системой. Пахнет штрафами и дебаффами. Пахнет страхом. Но под этим запахом есть что-то ещё. Что-то, что я не могу распознать. — Он склонил голову набок, разглядывая Кая. — Ты не такой, как другие инквизиторы. Другие просто убивают нас. А ты стоишь и смотришь. Почему?

Кай молчал, лихорадочно соображая. Его рука скользнула к поясу, где висел шокер, но он не доставал его. Старик не выглядел угрожающим. Он не звал на помощь, не активировал свиток, не пытался напасть. Он просто стоял и ждал ответа.

— Я пришёл, чтобы понять, — сказал Кай наконец. — Я видел, что делают «Плакальщики» с людьми. Я видел, как Ларс превратился в мутанта. Как Торн рассыпался в пепел. Как десятки других умерли в муках, веря, что это освободит их. Я хочу понять, почему. Почему вы делаете это? Почему вы убиваете себя и других? Архивариус говорит, что это ради свободы. Но какая свобода может быть в смерти?

Старик усмехнулся. Его усмешка была странной — не злой, а скорее печальной. Так усмехается старый учитель, когда ученик задаёт вопрос, на который нет простого ответа.

— Меня зовут Брат Люций, — сказал он. — Я служу здесь с тех пор, как Архивариус открыл этот цех. Два года. Два года я вдыхаю ману, вплетаю её в пергамент и смотрю, как мои братья и сёстры уходят в Пустоту. И за эти два года я ни разу не усомнился в том, что мы делаем. Потому что я видел, что такое Система. Я видел, как она убивает медленно. Как она забирает у людей всё — еду, тепло, надежду, — а потом забирает и их самих. Дематериализация. Ты знаешь, что это такое, инквизитор? Знаешь, каково это — видеть, как твоя жена становится прозрачной и исчезает у тебя на глазах, потому что у вас не хватило денег на продление её лицензии? Знаешь, каково это — держать её за руку и чувствовать, как пальцы проходят сквозь плоть, потому что её уже нет, но она ещё здесь? Я знаю. Я прошёл через это. И когда Архивариус предложил мне выбор — умереть медленно или умереть быстро, но при этом сделать что-то, что поможет другим, — я выбрал второе.

Он замолчал, переводя дыхание. Его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на Кая с выражением, которое было трудно выдержать. В них не было ненависти. Не было фанатизма. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго жил в мире, где у него не было выбора.