Юрий Давыдов – Жемчужины Филда (страница 61)
Пять трупов принял Голодай.
Возвращайтесь, служивые. Нет, медлили, мешкали, будто в растерянности. Лошадь, стоя поодаль, низко нагибала голову, но траву не щипала, а только фыркала. Лошадь выпрягли, животине тоже роздых нужен. Ишь, куликов-то вспугнула. Да нет, не вспугнула, кулики на Голодае ученые, охотников боятся, а не лошадей.
Несмотря на сушь, куликов на Голодае гнездилось, как всегда, множество. Едва фура и конвойные пересекли Смоленку-речку, они взлетели, затряслись низко, протягивая вперед ноги, как бы ввинчиваясь в воздух. Но теперь, когда солдаты, рассупонившись, прилегли, кто ничком, кто навзничь, кто боком, птицы спокойно занялись своими выводками, лишь некоторые, забирая высоко, куликали протяжно и чисто. Иван Григорьевич, смежив веки, тихо улыбался. «Блаженни людие, ведущие воскликновение», — пели певчие. И он, Ваня, тоже пел «Блаженни людие, ведущие воскликновение…». Своего учителя, Бортнянского, певчие звали отцом, и он, Ваня, тоже звал Бортнянского отцом. Умирал отец прошлой осенью, все выученики пришли в дом на Миллионной, и он, Ваня, тоже пришел в мундиришке своем полицейском, и все они, стоя у смертного одра, пели «Вскую прискорбна еси, душе моя».
Куликали кулики протяжно, чисто. Певчий думал грустно, что нынче помянет и отца, и Вареньку, и тех, которых зарыли. Бог им судья… Кто-то из конвойных вздохнул: «Об эту пору бывают большие росы». А другой сказал: «И рожь начинают жать».
ЖЕМЧУЖИНЫ ФИЛДА
Москвич Джон Броун Филд умирал в январе 1837 года.
Священник-англичанин не числил этого ирландца своим прихожанином. Но просьбам его друзей внял и отправился на Софийскую улицу. Филд, что называется, коснел в равнодушии к церкви. Однако и матерые грешники на пороге могилы возводят очи к небесам. Всевышнему, надо полагать, не очень-то симпатичны те, кто вспоминает о нем лишь в час кончины и хлюпает носом.
Пастор ожидал увидеть старика на смертном одре. Увидел в кресле. Умирающий дымил трубкой, как локомотив Стефенсона. На маленьком столике была бутылка, явно не аптечная. И томик Шекспира в сафьяновом переплете.
Добродушно улыбнувшись, Филд предложил гостю выпивку.
Пастор, озябший на морозе, причастился мадерой. Он пропустил бы еще стаканчик. Впрочем, за этим дело не станет. Пастор угадывал краткость диалога.
— Джон Броун Филд, принадлежите ли вы к протестантскому вероисповеданию?
— Нет.
— Так вы католик?
— Нет.
— Не кальвинист ли вы?
— Я кла-ве-си-нист.
Клавесин — это детство Филда: Ирландия, Дублин, семья музыканта. Но вот уже полвека он за фортепиано. Стаж немалый, если это стаж. И такая малость, если это жажда неутолимая. Увы, прошлой осенью маэстро давал последний концерт.
Он сыграл свои последние сочинения. Москва отозвалась словно бы ропотом листопада: «роняет лес багряный свой убор». Он исполнил Шопена. Ему рукоплескали стоя: жизнь коротка, искусство вечно, старый маэстро достойно покидает сцену.
В Москве его называли «наш Филд»; на Западе — «русский Филд». За несколько лет до того, как пастор явился на Софийскую, Джон Броун Филд концертировал в европейских столицах. Биограф нашего Филда, музыковед Александр Николаев, извлек из старинной периодики отклики меломанов:
«Энтузиазм, настоящее исступление охватили публику при слушании этого концерта, полного очарования, выраженного с законченным совершенством, точностью и выразительностью».
«К стыду нашему, признаемся, что, собравшись в первый раз слушать Филда, мы приготовились отблагодарить его снисходительной улыбкой. По счастью для артиста, публика на сей раз отличалась искренностью: восторг был всеобщий, овации потрясли залу консерватории».
Это на континенте. А что же по ту сторону Ла-Манша?
Странное дело, он не был на родине не год, не два — тридцать лет. Запрет на выезд? Недостача средств? Проклятье того и другого ведомо нам с вами. Филд запретов не знал, и не только Филд. А денежки у него водились. И притом, по-русски сказать, ходячие, то бишь конвертируемые. Так в чем же дело? Быть может, обида на туманный Альбион? Пустое! Ему и было-то всего-навсего двенадцать лет, когда Лондон венчал мальчика титулом «маэстро». Газеты сообщали: «Этот молодой джентльмен оценен лучшими знатоками искусств как один из превосходнейших исполнителей в королевстве». Остается предположить утрату, как говорил Достоевский, химических связей с родной почвой. Но вот суждение историка музыки: «Хотя Филд провел большую часть жизни за пределами Ирландии, мечтательно-нежные черты, которыми проникнуты его сочинения, и их своеобразная ритмическая и гармоническая тонкость, свойственная ирландской, шотландской и английской народной музыке, говорят о том, что он духовно оставался тесно связанным с искусством своей родины».
Духовная связь — это укорененность. Но есть и то, что называют крылатостью: дух веет, где хочет. Филд сочинил прекрасные вариации на темы народных песен своей второй родины. Тему «Камаринской» варьировал столь темпераментно, что оказал влияние на Глинку. Укорененность и крылатость не исключают друг друга в душе подлинных художников. Исключать и сшибать лбами — малопочтенное занятие угрюмых «почвенников», сиднем сидящих на завалинках.
Возвращаюсь к его возвращению. Отчего все-таки он так долго не появлялся? Ведь в Лондоне жила мать, давно овдовевшая. Заглянул бы в мемуары Филда. Увы, их нет. Впрочем, мемуары зачастую род самозащиты. Заглянул бы в частную корреспонденцию. Увы, музыкант Джон Филд не романист Жорж Занд. Она романы свои считала «отдыхом», «каникулами»; утверждала: «Переписка — вот настоящая работа!» Филд переписывался сам с собой на бумаге нотной. Это и было — по Филду — настоящей работой.
Может быть, «компроматом» на сей счет располагал адвокат дьявола. Но адвокат сатаны выступает тогда, когда решается вопрос о возведении в сан святого. Никто и никогда не помышлял канонизировать Филда. Пусть так. Его встреча с матерью после тридцатилетней разлуки берет за сердце, как притча о блудном сыне. Биограф рассказывает:
«Со слезами обнимал Филд маленькую, тихую старушку. Едва ли узнал он ее после стольких лет. Да и она не могла поверить, что этот статный мужчина с ласковыми глазами — ее сын. Дрожащими руками она расстегнула ворот его рубашки: на левом плече, она помнила, у Джона была родинка, и это родимое пятно убедило ее больше слов… Счастливо прожил Филд с матерью несколько месяцев. Этим он скрасил ее последние дни. Она умерла во сне…»
А сыну суждена была смерть мучительная, заклятому врагу не пожелаешь. Болезнь, вкрадчивая, как тигр, пристальная, как удав, дала о себе знать в пору европейского триумфа Филда. Рак — ипостась Рока. По слову Жуковского, рок щадит низменные души. У того, кто слышит музыку сфер, душа высокая. Рак то сжимал клешни, то пятился; он длил свою беспощадность несколько лет.
Гастроли заканчивались в Вене. Критики отметили и «аскетическую уверенность в употреблении левой педали», и «тончайшие динамические нюансы». Отметив лишь технику, они были бы педантами, и только. Нет, ухватили главное — неповторимость, единственность. Сказано было: Джон Филд — художник. Нужны ль эпитеты — одаренный, талантливый, высокоталантливый, гениальный… Художник, этим все сказано. Имя зарастет травой забвения, но вольется в симфонию мира.
Гастроли завершились. Филд чувствовал себя скверно. Он волен был остаться в любой столице континента. Не все ль едино, где отлетит душа? А «бесчувственному телу равно повсюду истлевать». Но ведь поэт тотчас прибавил: «Но ближе к милому пределу мне все б хотелось почивать».
Да ведь у ирландца-то, у Филда не было в России ни «отеческих гробов», ни «родного пепелища». Пусть так. Однако не только они влекут к «милому пределу». Есть близость духовная, близость задушевная, есть тайна любви. Породниться по крови может и зверь; по духу — лишь Человек. Это не я вам говорю, это Гоголь нам сказал, Гоголь.
Магия породненности не зависит от географических широт и долгот. За примером ходить недалече. Современник Филда, непременный посетитель его вечеров в королевском театре Hay Marcet и в лондонской консерватории, дипломат граф Семен Романович Воронцов десятилетиями жил на Гарлей-стрит, вышел в отставку, но с берегами Темзы не расстался и завещал предать свой прах земле Альбиона. И никто, уверяю вас, никто не клеймил его ни русофобом, ни «плохим русским»…
Так вот, ирландец возвращался туда, где называли ирландца «
О да, в молодости дышал он невскими туманами, но потом…
Тишина и радость светятся в слове «милый», избранном Пушкиным в пандан к понятию «родной край». Уроженец Ирландии, британский подданный не посягал на званье патриота русского. Он просто-напросто обрел в России «милый предел».
Вначале был Петербург. В Москве он бывал наездами — концертировал. Москва пленила исподволь. Строгость Северной Пальмиры променял наш лирик на увалистое приволье первопристольной. Пустынность площадей — на нескучные сады; державное течение Невы — на приток Оки. Помню домашнее, дедушек-бабушек: «Не широка, не глубока, журчит, бежит Москва-река…» Там, в Петербурге, он квартировал и в однозвучной линии Васильевского острова, и на Морской, где фасадам ни вздохнуть, ни охнуть, как во фрунте. Адреса ж московские ласкают слух: Никитская, Никольская, Софийская.