Юрий Буреве – Соседка. Ночная соната (страница 2)

Она вышла. Колокольчик звякнул.

Туман за дверью сгустился, поглотил её мгновенно. Будто и не было.

В кафе разразился гул. Все заговорили разом. Сплетни, догадки, похабные шутки Сашки.

Но Витя не слышал. Он смотрел на стакан, из которого она пила. На его стенках, изнутри, не от пара, а будто от холода, проступил лёгкий, извилистый иней. Словно кто-то пальцем провёл по стеклу.

Он подошёл ближе, вгляделся. Узоры складывались в слово. Чёткое, недвусмысленное.

ПОМНИШЬ?

Холодный комок сжался у него под рёбрами. Он резко отодвинул стакан. Рука дрожала.

За окном сгущались сумерки. Туман. Белый, немой, бесконечный. И в нём, будто на самой границе зрения, ему почудилась тёмная, одинокая фигура. Стоящая и смотрящая на свет кафе.

Наступала ночь. Долгая. Осенняя. А тень уже вошла в город и удобно устроилась в самом его сердце. В тишине. В ожидании.

Глава 2: Первая цена

Осень в городке не умирала, а медленно разлагалась, как старая штукатурка на стенах пятиэтажки. В кафе «Лотос» на следующий день после появления Яны висел не просто интерес – висел электрический заряд, приглушённый смешками и перешёптыванием. Все смотрели на её столик у окна.

Она. Сидела. Молча.

Тёмные волосы, как ночь после дождя. Взгляд, устремлённый в серую пелену за стеклом. Бездонный. Она не пила кофе. Перед ней стоял пустой стакан, на дне – чайные листья, скрученные в тёмный комок.

Первым решился Сашка. Механик из гаража на въезде в город. Руки в солидоле, в глазах – наглая скука и азарт. Он шумно отодвинул стул, плюхнулся напротив.

– Небось, скучно одной? – бросил он, скаля жёлтые от табака зубы.

Она медленно повернула голову. Не улыбнулась. Не нахмурилась. Просто посмотрела. Взгляд был не пустым – он был глубоким. Как колодец, в который кинули камень, но всплеска так и не дождались.

Сашка ёрзнул.

– Молчунья, я погляжу. Имя-то хоть есть?

Яна. Она не произнесла его вслух. Это он прочёл по едва заметному движению губ. По тени. По шёпоту.

Неловкая пауза затянулась. Сашка начал было что-то говорить про погоду, но запнулся. Тогда она двинулась. Плавно, будто под водой. Из кармана своего старомодного пальто достала не смартфон, а потрёпанный кнопочный телефон, чёрную плитку с потёртым экраном. Большой палец, бледный, с аккуратным ногтем, нажал несколько кнопок. Перевернула аппарат, поставила его на стол между ними.

На зелёном экране калькулятора горели цифры: 1000.

Сашка моргнул. Потом хмыкнул.

– Серьёзно? Тысяча? За что? – он оглянулся на притихшее кафе, искал поддержки, но все сделали вид, что не смотрят.

Яна кивнула. Один раз. Чётко. Её глаза не отрывались от его лица. Они не манили. Они притягивали. Как воронка. В них было что-то… вне возраста. Вне времени.

– И что я за эти деньги получаю? – выдавил он уже тише, наклоняясь.

Она снова посмотрела на экран. Цифры не менялись. Факт. Не торг. Закон физики. Сашка почувствовал, как по спине пробежал холодок, но ниже пояса вспыхнул знакомый, грубый жар. Он выдохнул, достал из засаленного кошелька пачку мятых купюр, отсчитал десять штук. Деньги исчезли в её сумке – потрёпанной тканевой торбе, куда они провалились беззвучно, будто в чёрную дыру.

– Когда? – спросил он сипло.

Она показала на окно. На улице смеркалось.

Её квартира была на третьем этаже той самой серой пятиэтажки. Дверь скрипнула старым, жалостливым скрипом. Сашка шагнул внутрь и остановился.

Запах. Не косметики, не готовки. Запах пыли на холодных батареях. Сырости из углов. И ещё что-то… сладковато-прелое, как увядшие полевые цветы в старой книге. Квартира-студия. Одна комната, застеленная потертым серым ковром. Диван у стены. Стол. Стул. На подоконнике – горшок с засохшим растением. Ничего лишнего. Ничего живого.

Яна сняла пальто, повесила его на единственный крючок у двери. Под ним – простое чёрное платье, облегающее, до колен. Она повернулась к нему.

И тут он увидел её по-настоящему. В тусклом свете единственной лампы под потолком.

Тело. Не просто красивое. Совершенное. И от этого – леденящее. Плавные линии, будто выточенные из холодного мрамора. Талия – тонкий перехват. Бёдра – упругие, округлые, обещавшие силу. Ягодицы, подчёркнутые тканью платья, – вызов, брошенный всем законам приличия. Грудь не была большой, но её форма под тонкой тканью заставляла дыхание сбиться. Соски, твёрдые бугорки, угадывались сквозь материал.

Но главное – лицо. И глаза. Бездонные. Тёмные. В них не было ни волнения, ни желания, ни даже простого интереса. Была лишь глубокая, всепоглощающая пустота, в которую так хотелось заглянуть.

– Ну что… – начал Сашка, но голос предательски дрогнул.

Она подошла. Без спешки. Её шаги были беззвучны по скрипучему полу. Остановилась в сантиметре. От неё веяло холодком, как от открытого погреба. Она положила ладонь ему на грудь. Лёд сквозь футболку.

Потом всё стало смазываться, как в пьяном угаре.

Её пальцы расстегнули его ремень. Грубо, одним рывком. Молнию – ещё одним. Джинсы сползли на пол. Он попытался обнять её, притянуть, но она ловко увернулась, будто его движения были замедленными, а её – нет. Силой, которая не соответствовала её хрупкости, она развернула его и толкнула на диван.

Её дыхание было первым, что он услышал в наступившей тишине. Не учащённое, не страстное. Ровное. Глубокое. Как шёпот ветра в печной трубе. Она встала на колени между его ног.

Он зажмурился, запрокинул голову на колючую ткань дивана. Ожидал привычного, быстрого, деловитого движения.

Но было не так.

Было долго. Мучительно долго.

Её губы, холодные, обхватили его. Движения языка были неистовыми, методичными, исследующими каждую клеточку. Не ласка. Не удовольствие. Какое-то… изучение. Высасывание. Он застонал, впился пальцами в её волосы. Они были холодными и шелковистыми, как струи ночной воды.

– Да… вот так… – хрипел он.

Она не останавливалась. Минуты текли. Он уже был на грани, тело напряглось, но она… оторвалась. Без предупреждения. Встала, скинула платье одним движением. Оно упало на пол бесшумным тёмным облаком.

Теперь он видел всё. Кожа – фарфорово-бледная, без единой родинки, будто не тронутая солнцем ни разу. Соски – маленькие, тёмно-розовые, твёрдые, как горошины льда. Изгиб талии, плавно перетекающий в те самые упругие бёдра. И между ними – аккуратная тёмная прядь.

Она наклонилась, взяла презерватив с края стола (откуда он взялся?), надела его на него ловкими, быстрыми движениями. Потом, не сгибая колен, с нечеловеческой пластичностью, просто насадилась на него сверху.

Он ахнул. Внутри было тесно, влажно и… холодно. Пронизывающий холод, который шёл от самого её центра. Она задвигалась. Ритм задала неспешный, почти ленивый, но с каждым движением набирающий силу. Бёдра её работали, как поршни – мощно, без устали. Ягодицы напрягались и расслаблялись идеальными сферами.

– Ох… блять… – вырывалось у него. Руки впились в её бёдра, пытаясь задать свой темп, но она была неукротима. Её ритм был законом. Дыхание её у лица оставалось ровным. Она смотрела поверх него, в стену, её бездонные глаза были пусты.

Он кончил быстро, сдавленно крикнув. Спазмы выбили из него весь воздух. Он обмяк, чувствуя, как из него уходит сила.

Она не остановилась. Продолжала двигаться. Тот же ритм. Те же холодные, мощные толчки.

– Стой… я… всё… – простонал он, пытаясь оттолкнуть её.

Она наклонилась к его уху. Голос был шёпотом, обрывистым, как сигнал на плохой связи:

– Ещё?

В этом слове не было вопроса. Был приказ. И в её глазах, наконец-то встретившихся с его, мелькнула искра. Не страсти. Не злобы. Что-то древнее. Ненасытное.

И он, к своему ужасу и восторгу,Пока не могу тебе ответить. Попробуй позже.

Глава 3: Слухи ползут

Городок впитывал всё. Тихие разговоры. Взгляды из-под штор. Шёпот в магазинной очереди. И медленно, как сырость по бетону, пополз слух.

Слух о Ней.

Сначала – только в мужских разговорах. В гараже, где Сашка, насупившись, крутил гайки. Пальцы его дрожали едва заметно.

– Саш, чего молчишь? – подкатил Димка. – Про ту… новенькую. Правда, что брал?

Сашка лишь хмыкнул. Уголок рта дёрнулся в кривую ухмылку.

– Дорогая, что ль? – не унимался Димка.

– Не дороже других, – буркнул Сашка и швырнул ключ в ящик. Звяк железа прозвучал слишком громко. – Но… стоит того, – вдруг вырвалось хрипло, уже самому себе.

Этого было достаточно. Искра упала в порох.