Юрий Буреве – Соседка. Ночная соната (страница 4)

Вопросы-иглы – в сердцевину запечатанного страха. Или вины.

И уходили от неё мужчины не только с пустыми карманами и холодом в костях. С ощущением, будто что-то вынули. Не орган. Тень от души. И на её месте – пугающая пустота.

Первым, кто столкнулся с правилами в полной мере, стал «Михалыч». Бывший военный, охранник. Широкий в кости, со взглядом, в котором застыла готовность к удару. Узнал про Яну. Решил: «Баба как баба. Посмотрю».

Он подкараулил её у подъезда. Перекрыл дорогу.

– Ты, говорят, услуги оказываешь. Мне надо.

Она остановилась. Посмотрела без интереса.

– У меня правила, – сказала она ровно.

– Какие ещё, на хуй, правила? – заворчал Михалыч.

– Моё место. Только.

Она назвала место: «Старый парк. Беседка у пруда. Полночь».

Михалыч хмыкнул. «Подстава». Но любопытство и уверенность в своей силе перевесили.

Старый парк был мёртв. Фонари не горели. Пруд покрылся зловонной плёнкой. В полночь – тихо, как в склепе.

Михалыч пришёл с фонариком. И с ножом за поясом. В полуразрушенной беседке она уже ждала.

– Ну что, красотка, – начал он. – Где тут, по-твоему, место? На земле-то грязно.

Она встала. Сняла пальто, расстелила его на полу, поверх осколков и листьев. Потом стала раздеваться. Здесь, под скупым светом звёзд, это действовало сильнее. Каждый жест – медленный. Ритуальный.

Тело.

В лунном свете оно казалось высеченным из голубоватого льда. Михалыч замер. Красота была нечеловеческой. Грудь с твёрдыми сосками. Талия. Бёдра и ягодицы, мощные, округлые, дышали первобытной силой.

– Ложись, – сказала она.

Он послушно опустился на пальто. Запах пыли, сырости и её – сладковатый, прелый – ударил в нос.

Она опустилась перед ним на колени. Руки развязали ремень. Потом – её рот. Он ждал грубости. Но было исследование. Медленное. Тщательное. Минут двадцать. Он лежал, смотрел на звёзды сквозь дыру в крыше. Её язык, губы выжимали из него всё. Не только семя. Злость, копившуюся годами. Она высасывала её, как яд.

Он кончил со стоном. Обмяк. Но она не оторвалась. Продолжала.

– Хватит… – пробормотал он, отталкивая её голову.

Она подняла лицо. Сглотнула. Улыбнулась.

– Что болит больше всего? – спросила она вдруг.

Михалыч вздрогнул. Всплыло: Афганистан. Перевал. Лицо мальчишки с гранатой. Тишина после взрыва.

– Ничего не болит, – хрипло выдавил он.

– Врёшь, – просто сказала она. Констатация факта.

Потом она встала. Повернулась спиной.

– Входи. Сзади.

Он вошёл. Всё было тесно, влажно и леденяще. Она двигалась, работая бёдрами с силой молота. Он держался за её талию, чувствуя, как холод проникает глубже. Закрыл глаза. Увидел не её тело, а тот перевал. Снег. Тишину.

Он застонал. От боли. Старой. Ржавой.

Когда всё кончилось, он сидел на земле. Она уже была одета. Стояла, смотрела на воду.

– Сколько? – пробормотал он, шаря по пустым карманам.

– Уже всё, – ответила она, не оборачиваясь.

Михалыч поднялся. Пошёл прочь. Нож тянул вниз, будто налился свинцом. А в ушах звучал её голос: «Что болит?» Он отдал ей кусочек той боли. И теперь её стало меньше. И от этого было ещё страшнее.

Вторым стал Андрей. Молодой инженер с завода. Скука, одиночество. Услышал байки. Решил развлечься.

Он подошёл с улыбкой, попытался завести беседу.

Она молча слушала, улыбаясь. Потом достала телефон. Цифра: 1500. Он заплатил.

– Куда идти?

– Река. Северный берег. После заката.

Северный берег был диким. Крутой обрыв, заваленный корягами. Ветер выл на свободе. Андрей пришёл, кутаясь в куртку. Она уже была там. Сидела на стволе упавшей ивы.

Здесь не было постели. Была земля, холодный ветер и рокот воды.

Она раздевалась, не вставая. В сумерках её кожа казалась бледнее ночи. Соски затвердели от холода. Бёдра, мощные, казались нереальными в этом гиблом месте.

Она легла на разостланную куртку.

– Иди, – сказала она.

Андрей был нежен. Пытался ласкать. Говорить. Она подчинялась. Но в её глазах не было ответа. Только отстранённость. Он вошёл в неё. Холодно. Невероятно тесно. Она обвила его ногами. Бёдра начали двигаться. Ритмично. Мощно. Он не мог диктовать темп. Она вела.

Ветер выл. Вода рокотала. Его стоны терялись в шуме. Он кончил быстро. Но она не остановилась. Перевернула его.

– Расслабься, – шепнула она на ухо. Дыхание холоднее ветра.

Анальный секс был болезненным, стремительным. Она двигалась сзади. Он кричал в куртку. Боль, холод, движение – всё смешалось. Он чувствовал, как границы его «я» размываются.

И тогда она спросила. Губы у уха:

– Чего боишься… больше смерти?

И в нём хлынуло: страх провала. Страх остаться нищим. Страх, что он – никто. Всё это вырвалось наружу в сдавленном шёпоте в такт её толчкам.

Он не помнил, как кончилось. Очнулся один. Куртка её исчезла. Деньги исчезли. Он был пуст. Выпотрошен. Но тот страх одиночества куда-то ушёл. Растворился. Осталась усталость. И холод. Он сидел на берегу и думал, что, наверное, страх был ему нужен. Как костыль. А теперь он отнят.

Правила работали без сбоев. Она задавала вопросы. Они выкладывали душу. И уходили, чувствуя себя не клиентами, а исповедниками. Или жертвами.

В кафе «Лотос» Витя слышал новые обрывки:

– …а она как спросит! Прямо в самое нутро…

– …я ей, блять, про жену рассказал…

– …холодно, а она голая… и глаза…

Смех за этими разговорами был нервным. Испуганным.

А Яна… сидела за своим столиком. Улыбалась. Смотрела в окно на туман. Ждала следующего. Кто принесёт ей деньги. Свою боль. Свои страхи.

Она собирала их. Аккуратно. Без эмоций. Как коллекционер – ядовитых бабочек. И ночами, может быть, раскладывала по полочкам своей холодной памяти. Общей памяти.

Глава 5: Ночная сделка

Лёха. Дальнобойщик. Кулаки размером с грейпфрут. Шея, в которую вросли жилы, как канаты. От него пахло соляркой, потом и бесконечной дорогой. В городе бывал редко. Раз в две недели – сдать груз, получить деньги, пропить их за три дня в привокзальном баре. И залечь в спячку в «Транзите», пока диспетчер не пришлёт новый рейс.

Услышал про Яну в баре. От полупьяного сантехника, который тыкал пальцем в сторону «Лотоса» и хрипел: «Там… женщина. Особая. Денег возьмёт, но…» Сантехник не договорил, только крутанул пальцем у виска и содрогнулся.

Лёха заинтересовался. Не женщинами – их хватало на трассах. А вот этим «но». Этой странностью. Ему, объездившему полстраны, было интересно всё необычное. Как достопримечательность. Или аварию на обочине – мимо не проедешь.