Юрий Буреве – Плоть (страница 2)

Ночь наступила тихо, без предупреждения. Она легла на спину, уставившись в потолок. Прямо над ней зияла трещина – длинная, извилистая, как река на старой карте. Она следила за её изгибами, пока глаза не начали слипаться.

И тогда пришли не мысли, а ощущения. Всплыло не лицо мужа, не ссоры, не слова. Всплыло ощущение. Тычки в темноте. Нерешительные, вялые, будто он и сам не понимал, зачем это делает. И она лежала, глядя в потолок их спальни, на тот самый скол в штукатурке, который она изучила до мельчайших деталей. Маленький, серый скол, похожий на звезду. Она концентрировалась на нём, отключаясь от всего, от этих движений сверху, от тяжёлого дыхания в ухе. Внутри не было боли. Не было даже обиды. Была пустота. Огромная, бездонная, как космос. Он заполнял её собой, а она в это время путешествовала по трещинам на потолке.

Теперь эта пустота была не внутри. Она материализовалась. Она была здесь, в этой комнате, в этом чемодане, в этом городе. Она была плотнее воздуха, холоднее кафеля в общем туалете в конце коридора.

Под утро, когда за стеной кто-то начал кашлять – надрывно, долго, – Анжела встала. Ноги были ватными. Она подошла к маленькому, потускневшему зеркалу, висевшему над умывальником. В нём отражалось смутное пятно – силуэт женщины в растерзанном платье, с тёмными провалами вместо глаз. Черты лица расплывались, не желая складываться в знакомое отражение. Она смотрела на это пятно, и пятно смотрело на неё. Узнавания не произошло. Там, в глубине зеркала, была не Анжела. Там была только тень, приехавшая с вокзала с чемоданом руин. И тишина. Та самая тишина, что громче любого гула.

За окном, на Кирпичной улице, завёлся и чихнул первый грузовик. Новый день начинался. Ей нужно было искать работу.

Акт 2: «Надежда». Устройство

День начался с поиска денег, которых не было. Анжела обошла пять точек, отмеченных на самодельной карте из разговоров в общаге: магазин «Продукты», где требовалась грузчица (посмотрели на её руки и покачали головой); швейный цех (запах крахмала и машинного масла вызвал тошноту); пункт приёма стеклотары (мужик за прилавком оценивающе провёл глазами от щиколоток до шеи и предложил «договориться частным порядком» – она развернулась и вышла, не сказав ни слова). К полудню ноги гудели, а в желудке сосала одна и та же, знакомая пустота. Не голод – отсутствие всего.

«Надежда» нашла её сама. Вернее, её нашёл жёлтый, мигающий неон, тускло светящийся в сером свете дня. Вывеска висела криво, буква «д» давно не горела, превратив название в унылый каламбур: «На е жа». Запылённое стекло витрины, за которым смутно угадывались силуэты столов и темнота. Дверь – с облезшей краской и ручкой, отполированной тысячами ладоней.

Она толкнула её. Внутри пахло. Не просто запах, а густая, слоёная атмосфера. Нижний пласт – прогорклый жир, многолетний фритюр, въевшийся в стены. Средний – хлорка и кислота от чистящих средств, которыми пытались забить первый, только усугубляя удушье. И верхний, текучий – пар от чая, сладкий одеколон, пот. Воздух был тёплым и вязким, как бульон.

Пол под ногами слегка лип, издавая при каждом шаге тихий, отрывистый звук. Столы, расставленные в беспорядке, были исцарапаны – инициалы, телефонные номера, неприличные слова, выведенные ключами или ножом. На некоторых столешницах лежали застывшие лужицы чего-то тёмного, словно смолы. Освещение – несколько ламп под зелёными абажурами, отбрасывавших болезненный, болотный свет.

За стойкой, уставленной рядами пыльных бутылок с дешёвым портвейном и водкой, стоял мужчина лет пятидесяти, в мятом клетчатом пиджаке. Его лицо было не старым, а потухшим. Глаза – как два пепла, в которых не тлело ничего. Он вытирал стакан грязной тряпкой, движения были автоматическими, без цели.

– Хозяин? – голос Анжелы прозвучал хрипло от долгого молчания.

Он медленно поднял на неё взгляд, будто фокусируясь издалека.

– А тебе зачем? Уже открыто. Садись, чего стоишь.

– Мне работу. Ищу.

Он поставил стакан, взял со стойки пачку «Примы», вытащил одну, прикурил от газовой зажигалки с треском. Дым стлался сизой пеленой.

– Опыт есть?

– Нет.

– Ну и ладно. Тут не Эрмитаж. Ночные смены. С десяти до шести. Мытьё, подача, уборка. Плата – ежедневно, наличными. Доля с чаевых, если будут. Только запомни, – он сделал затяжку, выпустил дым в сторону её лица. – Народ тут… разный. Особенно ночью. Главное – не груби. Не умничай. Принеси-подай-заткнись. А то бармен Сергей не заступится. Он у нас тихий. Сам не лезет и тебя не выручит. Понятно?

– А если что… – начала она, глядя куда-то мимо его уха.

– Если что, – перебил он, резко стряхнув пепел на липкий пол, – туалет в конце зала. Дверь на щеколду изнутри. Всё цивильно. Тебя не убьют. Максимум – пощупают. Не понравится – щёлкни щеколдой и переждишь. Работу хочешь? Или нет?

В его голосе не было ни угрозы, ни издевки. Была констатация. Правила техники безопасности в опасном цеху. Он не предлагал защиту, он указывал на ближайшее укрытие. И в этой откровенности было что-то почти честное.

– Хочу, – сказала Анжела.

– Завтра в десять. Форма там, – он кивнул на дверь за стойкой, ведущую, видимо, в подсобку. – Можешь примерить. И смой с себя этот… вид. Тут не на панихиду пришли.

Он отвернулся, закончив разговор. Анжела прошла за стойку. В подсобке, в узком проходе между ящиками с бутылками и мешками лука, висело несколько платьев – коротких, из дешёвого тёмного полиэстера, с белыми отложными воротничками и манжетами, давно посеревшими от стирки. Она сняла первое с вешалки. Ткань была холодной и слегка влажной на ощупь, будто её только что вынули из плохо отжатой стиральной машины. Она поднесла её к лицу. Запах. Чужой пот. Не резкий, а стойкий, въевшийся, смешанный с тем же фритюром и отбеливателем. Запах работы. Запах «Надежды».

На следующую ночь она стояла за той же стойкой, но по другую сторону. Платье сидело мешковато, врезалось под мышками. Хозяин, представившийся дядей Валерой, показал ей три вещи: где кран с полугорячей водой, где тряпки и где спрятан ключ от ящика с выручкой («на случай, если меня не будет, а полиция придёт»). Бармен Сергей, худой, болезненного вида парень, лишь кивнул ей и погрузился в созерцание чёрного экрана маленького телевизора, показывающего снег.

Первые посетители пришли после одиннадцати. Двое, явно с завода, в спецовках, заляпанных мазутом. Заказали по сто грамм «андроповки» и две порции пельменей «по-домашнему», которые пахли картоном. Они пили молча, уставясь в стаканы. Даже не посмотрели на неё. Анжела вытерла стол после них влажной, липкой тряпкой. Вода в тазике быстро стала мутно-серой.

Потом пришла пара – мужчина в дорогой, но мятой кожанке и девушка с неестественно яркими волосами и пустым взглядом. Он заказал коньяк, которого, как выяснилось, не было. В итоге взял ту же водку, но в дорогой, пыльной бутылке, для вида. Девушка пила сок через трубочку, не отрываясь от телефона. Его рука всё время лежала у неё на колене, большой палец водил круги по тонкой ткани. Анжела отнесла им счёт. Мужчина, не глядя, сунул ей свернутые купюры. Его пальцы на мгновение коснулись её ладони. Они были тёплыми и влажными.

К трём ночи зал опустел. Сергей дремал, облокотившись на стойку. Дядя Валера куда-то ушёл. Тишину нарушал только гул холодильника-витрины и редкие грузовики за окном. Анжела начала мыть скопившуюся гору стаканов. Вода была едва тёплой, моющее средство плохо пенилось, оставляя жирные разводы. Она терла стекло щёткой, споласкивала, ставила на сушилку. Механические движения. Руки делали своё дело, мысли висели где-то сбоку, белые и лёгкие, как пар.

Она наклонилась над раковиной, чтобы сполоснуть очередной стакан, и вдруг увидела отражение. Не в зеркале – его тут не было. В выпуклой, блестящей поверхности нержавеющего крана. Искажённое, вытянутое, как в кривом зеркале, лицо. Черты расплылись, глаза превратились в тёмные впадины, рот – в тонкую щель. Это была не она. Это была тень в полинявшем платье, отмывающая чужие стаканы в жёлтом свете «Надежды». Без имени, без прошлого, без будущего. Просто функция. Пар, поднимающийся от воды, затуманил отражение, и оно исчезло.

Она выпрямилась, вытерла руки о подол. На пальцах осталась липкость от моющего средства и жира. Она поднесла их к носу. Пахло химией и чужими жизнями. В груди не шевельнулось ничего – ни отвращения, ни тоски. Была только усталость, глубокая и безэмоциональная, как та ночь за окном. Она посмотрела на часы. До конца смены оставалось три часа. В туалете в конце зала щеколда блестела, обещая временное, шаткое убежище. Она перевела взгляд на дверь. Ждала, когда она откроется и впустит следующего.

Акт 3: Ночная смена. Тени

Десять часов вечера. Неоновая «Надежда» зажглась, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтое, больное пятно. Анжела вошла первой. Воздух внутри стоял спёртый, ещё не перемешанный дыханием посетителей, но уже насыщенный вчерашними запахами: застоявшийся табак, кислота, жир. Она включила свет. Лампы под зелёными абажурами мигнули раз, другой, прежде чем загореться ровным, унылым светом.

Первым делом – проверка. Дядя Валера оставил список. Краны работают. Холодильники гудят. В туалете – запас туалетной бумаги, куска два. Мыло в диспенсере жидкое, розовое, разбавленное до прозрачности. Она потрогала щеколду на двери – металл холодный, ход тугой. «Всё цивильно», – эхом отозвалось в памяти.