Юрий Буреве – Плоть (страница 1)

Юрий Буреве

Плоть

Пролог

Дверь захлопнулась за её спиной с таким звуком, будто мир снаружи отвалился куском штукатурки. Анжела прислонилась к косяку, закрыла глаза и вдохнула. Запах дома. Не «аромат семейного очага», а конкретная, осевшая в стенах вонь: прокисшего борща, немытого тела, пыли и тихого отчаяния. Она открыла глаза.

Прихожая была капканом. На вешалке – её единственное приличное пальто, скомканное и накрытое сверху его засаленной тренировочной толстовкой. На полу – гора его же кроссовок, от которых несло потом и мокрой грязью. Один ботинок лежал на боку, будто сдох. Она перешагнула через него, и её каблук хрустнул по рассыпанной на линолеуме крупе. Из кухни доносился мерный стук клавиш – он играл в танки.

Она прошла на кухню, не снимая пальто. Картина была законченная, как натюрморт под названием «Хуйня». На столе – три тарелки в засохших подтёках, пустая пачка «Беломора», пепел на скатерти. В раковине – башня из кастрюль, из-под макарон, кажется. Вода в них уже покрылась радужной плёнкой. В углу, у мусорного ведра, валялась пустая бутылка из-под пива, и муха методично билась о её горлышко.

– Дима.

Стук клавиш не прекратился.

– Дима, блять!

Стук прервался. Из-за угла показалась его макушка, потом – усталое, обрюзгшее лицо с трёхдневной щетиной.

– Чё?

– Это что? – она ткнула пальцем в сторону раковины.

Он лениво покосился.

– Раковина. Кастрюли.

– А почему они тут? Кто будет мыть?

Он наконец оторвался от монитора, развернулся. На нём была серая майка с пятном на животе.

– Анж, прикольно. Ты с работы, я тут отдыхаю. Помоем потом. Вместе, романтично.

В его голосе не было ни злости, ни насмешки. Была плоская, как доска, уверенность. Уверенность, что это – норма. Что тарелки могут ждать. Что всё может ждать. Она почувствовала, как по спине побежали мурашки – не от холода, от бессилия.

– Отдыхаешь? – её голос стал тише и острее. – Ты третий месяц «отдыхаешь». Я встаю в шесть, торчу в этой конторе, как дура на палке, а ты… ты даже, блять, тарелку за собой помыть не можешь? Кроссовки на всю прихожую разбросал! Крупу просыпал!

Он смотрел на неё честными, немного выпученными глазами. Не понимал. Искренне не понимал.

– Ну просыпал и просыпал. Подметёшь. Ты ж дома. Я вот не пристаю к тебе, когда ты носки свои по комнате раскидываешь. – Он улыбнулся, думая, что нашёл гениальный аргумент. – Живём как люди. Без истерик.

«Как люди». Фраза повисла в воздухе, смешавшись с запахом гнили. Она посмотрела на его руки, лежащие на коленях. Чистые, мягкие руки, которые тяжелее бутылки пива ничего не держали. Руки, которые три месяца не принесли в этот дом ни копейки, ни усилия, ни даже намёка на стыд.

Она не стала кричать. Крик требовал энергии, а её не осталось. Только пустота, заполненная этой вязкой, липкой грязью вокруг.

– Ладно, – просто сказала она и пошла в комнату, оставляя его в недоумении перед монитором.

Ночью он пришёл к ней. Она лежала на боку, спиной к нему, глядя в стену. На обоях над кроватью был скол, треугольник, отклеившийся уголок. Она изучала его текстуру, каждый излом.

Он придвинулся, тяжело дыша. От него пахло сном и вчерашним пивом. Рука грубо залезла под её футболку, сжала грудь. Ни поцелуя, ни слова. Просто механическое движение. Она не шевельнулась.

– Перевернись, – буркнул он сонно.

Она не перевернулась. Ей было всё равно. Он вздохнул, как будто столкнулся с мелкой бытовой неприятностью, и пристроился сзади. Толстовка зашуршала. Он натянул с неё штаны, потянул с себя трусы. Потом была тупая, влажная попытка войти. Несколько неудачных тычков, он что-то пробормотал, поправил. И наконец вошёл.

Это не было больно. Это не было приятно. Это было. Как скрип несмазанной двери. Как звук чайника, который вот-вот закипит. Он двигался за её спиной, вяло, методично. Его дыхание участилось. Она смотрела на скол на стене. Он казался ей целой вселенной. Края обоев заворачивались внутрь, как лепестки увядшего цветка. Внутри – серая бетонная пыль.

Он застонал, судорожно дёрнулся несколько раз и затих. Горячая, липкая струйка потекла по её внутренней стороне бедра. Он вынул себя, шлёпнулся на спину и через минуту уже храпел.

Она лежала неподвижно. Тело, обманутое механическим трением, подавало слабый сигнал где-то внизу живота. Тупая, незавершённая пульсация. Как эхо. Она задержала дыхание, попыталась поймать этот намёк, достроить его внутри себя. Сжала мышцы. Ничего. Только ощущение влажности и пустоты, заполненной чужим семенем.

Осторожно, чтобы не разбудить его, она стянула с себя испачканные трусы и вышла в темноту ванной. Села на край ванны. В тишине было слышно, как капает кран.

В голове гудело одно: «Я не успела. Я даже кончить не успела. В своём собственном доме. На своей собственной кровати».

Она опустила руку между ног, попробовала. Пальцы двигались, знали движения, но чувства не было. Как будто кнопку отключили. Она терла, давила, закрыв глаза, вызывая в памяти образы из прошлого, из фильмов, из ничего. Но тело молчало. Оно было как эта квартира – захламлённое, грязное, отчуждённое. В конце концов, она просто убрала руку. Посмотрела на пальцы. Вытерла их о край ванны. И почувствовала не ярость, не обиду. Леденящую, абсолютную ясность.

Утром, когда он ещё храпел, ворочаясь в размятой вдоль и поперёк простыне, она встала. Быстро, беззвучно. Собрала одну спортивную сумку: две пары джинс, несколько футболок, бельё, паспорт, все наличные, что были в её кошельке. Не оглядываясь на спящее тело, на кухню с грязной посудой, на прихожую с мёртвым ботинком.

На пороге остановилась на секунду. Сделала последний вдох этого воздуха – запаха немытой жизни, в которой она перестала дышать. Выдохнула.

И закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла.

На улице был серый, предрассветный час. Воздух пах холодом и свободой. Свежесть бодрила затуманенную голову. Она села на первую попавшуюся электричку, билет – «до конечной». Когда поезд тронулся, она прижала лоб к холодному стеклу и смотрела, как проплывают назад грязные задворки её прошлой жизни. Ни одной мысли. Только ровный гул колёс и пустота внутри, чистая и просторная, как незнакомый город в конце маршрута.

Она не плакала. Она просто уехала.

Часть 1: Падение. Семя власти

Акт 1: Прибытие. Руины

Вокзал встретил её гулом, который не смолкал ни на секунду. Не гулом толпы или поездов – гулом пустоты, заключённой в железобетонные своды, воздух пах углём, металлической пылью и мокрым асфальтом. Анжела поставила на землю свой единственный чемодан, небольшой, с потёртым углом. В нём – руины. Осколки фарфоровой кружки, которую она не стала склеивать. Пачка писем, перевязанных бечёвкой. Два свитера, которые пахли уже не домом, а нафталином и далью. Одежда, которая сидела на теле, ставшем чужим.

Дождь не лил, он сеял: мелкий, колючий, проникающий под пальто. Ветер, резкий и неуместный, норовил залезть под подол юбки и студить кожу выше колен. Это не был «ветер перемен». Это был сквозняк. Сквозняк, тянувший из городских трущоб, из промзон, из раскрытых подвалов, выдувавший на свет всю промозглую изнанку этого места.

Она подняла воротник и пошла, волоча чемодан за собой. Колесо подскакивало на плитках, издавая сухой, раздражающий стук. Город за вокзалом был плоским и низким. Дома-коробки, облупившаяся штукатурка, редкие вывески с потускневшими буквами. Люди шли, не глядя по сторонам, уткнувшись в асфальт. У неё не было карты, только клочок бумаги с адресом: улица Кирпичная, 17, общежитие для рабочих «Металлург». Такси она не поймала – они проносились мимо, брызгая грязью. Пришлось идти пешком.

«Развод – это не бумажка из загса, – пронеслось в голове обрывком. – Это когда ты выносишь мусорное ведро, а возвращаешься, и в квартире пахнет тобой, но ты здесь чужая. Каждый предмет смотрит на тебя пустыми глазами и спрашивает: «А что ты тут делаешь?». Остался только запах. Запах его немытых носков, закатившихся под кровать. Запах старого пива и равнодушия. И этот запах ты не выветришь. Ты везешь его с собой. В сумке. В лёгких. В этом чемодане».

Кирпичная улица оказалась длинным, унылым коридором между двумя рядами одинаковых пятиэтажек. Общежитие было серым, с облупившейся краской, с чёрными подтёками под окнами. Дверь в подъезд не закрывалась, придерживалась кирпичом. Внутри пахло варёной капустой, сыростью и дешёвым табаком. Дежурная, женщина с лицом, как смятая бумага, не глядя протянула ключ.

– Третий этаж. Девятая комната. Санузел в конце коридора. Горячая вода по средам и субботам с восьми до десяти. Правила на стене.

Комната была крошечной, казённой. Одна узкая койка с продавленным матрасом. Стол, привинченный к стене. Тумбочка. На стенах – когда-то зелёная матерчатая обивка, теперь протёртая до дыр, пропитанная запахом тысяч чужих сигарет. Этот запах был густым, осязаемым, он висел в воздухе тяжёлым покрывалом. Анжела открыла чемодан, но не стала ничего вынимать. Просто поставила его в угол, у ножки кровати. Он стоял там, как памятник, как надгробие.

Она села на койку. Пружины жалобно скрипнули. За окном медленно смеркалось. Серый свет угасал, не уступая место темноте, а растворяясь в ней, превращая комнату в подобие аквариума с мутной водой.