Юрий Буреве – Плоть (страница 4)

Второй удар был сильнее. Дверь прогнулась внутрь, послышался треск древесины у косяка. Щеколда, болтавшаяся в петле, согнулась, выскочила из зацепления. И дверь, с низким, протяжным скрипом, подалась внутрь.

В проёме, заполняя его собой, стоял Гора.

Он не казался больше – он был стеной. Его массивная фигура перекрывала весь свет из зала, отбрасывая на неё огромную, бесформенную тень. Его лицо было темно, глаза – две маленькие, блестящие точки в тени. От него воняло. Махоркой, потом, грязью, металлом, немытым хуем. Вонь немытого мужского тела, концентрированная, удушающая. Он не сказал ни слова. Не зарычал, не усмехнулся. Просто шагнул внутрь.

Анжела отпрянула, спиной ударившись о край раковины. Холодный фарфор врезался в поясницу. Она открыла рот, чтобы закричать. Звук рванулся из горла, короткий, обрывистый —

И тут же был поглощён.

Поглощён гулом. Мощным, низким гулом вытяжки, который внезапно взревал прямо над ними, как будто кто-то включил его на полную мощность. Этот промышленный рёв заполнил всё пространство, заглушил всё. Он был громче крика, громче мысли. Он был стеной.

Гора двинулся к ней. Его движения были не быстрыми, а неотвратимыми, как движение механизма. Левая рука, огромная, как лопата, вцепилась ей в волосы у виска. Боль – острая, выворачивающая – пронзила череп. Он рванул её голову вниз и в сторону, с силой прижав лицом к стене.

Холодный, липкий кафель прирос к щеке. Шершавая, грязная поверхность вдавилась в кожу. Она почувствовала вкус пыли и мыльной плесени на губах. Его ладонь, воняющая махоркой и застарелым потом, придавила её затылок, вжимая всё лицо в стену. Дышать стало невозможно. Ноздри вжались в кафель, втягивая только запах гнили и его тела.

Потом – звук молнии. Резкий, рвущийся звук застёжки её форменного платья. Ткань грубо стащили с плеч, вниз до талии. Холодный, сырой воздух ударил по спине. Она услышала, а скорее, почувствовала вибрацией через пол и стену, как он расстёгивает свою робу. Звяканье пряжки, шуршание грубой ткани, глухой стук тяжелого члена о внутреннюю сторону бедра.

И тут началась диссоциация.

Её сознание, как камера на штативе, медленно поплыло вверх, к потолку, к мигающей лампе. Она увидела сверху. Узкое, грязное помещение. Своё собственное тело, пригвождённое к стене, согнутое в неестественной позе, с обнажённой до поясницы бледной спиной, на которой уже проступали красные полосы от его пальцев. И его тело. Огромную, сгорбленную спину в застиранной, грязной робе, широкие плечи, крупную голову с короткой щетиной. Картинка была чёткой, детальной, но совершенно бесчувственной. Как будто смотрела документальный фильм о чём-то очень далёком.

Тело внизу дёрнулось. Резко, судорожно. Оттуда, снизу, донёсся всплеск ощущений, отключённых от сознания. Собственные бёдра были грубо раздвинуты его коленями. Холодный воздух коснулся кожи там, куда даже она сама смотрела с отстранённым равнодушием.

Что-то огромное. Тупое. Неумолимое. Толстый, жилистый член, упругий и горячий, упёрся в промежность. Давление, становящееся нестерпимым. Не было смазки, не было подготовки. Было насилие материала над материалом. Сухое, жёсткое, рвущее.

Рывок. Глубокий, до хруста, до белой, слепящей вспышки в глазах, которая пронеслась даже через отстранённое сознание на потолке. Боль. Не острая, а тупая, распирающая, заполняющая всё внутреннее пространство, вытесняющая воздух из лёгких. Тело внизу затряслось в немом спазме.

Звуки доносились приглушённо, сквозь гул вытяжки. Его тяжёлое, хриплое дыхание прямо у неё в ухе. Шарканье его грубых ботинок по липкому полу. Скрип двери, всё ещё упёршейся в его спину. Свой собственный прерывистый, сиплый выдох, больше похожий на стон, но беззвучный, потому что нечем было дышать.

Он двигался. Методично. Монотонно. Без злобы, без страсти. Как дизельный двигатель на холостых оборотах. Каждый толчок отдавался глухим ударом в кости таза, в позвоночник, в прижатую к стене голову. Анжела с потолка наблюдала, как её тело качается в этом ритме, как трясётся бледная кожа на спине. Мысли висели где-то сбоку, лёгкие, бесполезные: «Волосы надо будет вымыть. Здесь мыла нет. Дверь сломана. Кто будет чинить?» Полная отстранённость. Глухая стена между сознанием и телом. Так было проще. Так не было больно. Так не было страшно.

Но тело было живым. И предательским.

Прошло время – минута, пять, десять? Неизвестно. Его движения не менялись, не ускорялись. Казалось, это будет длиться вечно. И где-то в глубине, под грудой шлака и пустоты, в том самом месте, где когда-то что-то ещё чувствовало, начало шевелиться что-то тёмное, подлое, неподконтрольное. От каждого монотонного, грубого толчка, от этого ритмичного, животного трения… в нервах, в мышцах, глубоко внутри, начало нарастать странное, чужеродное напряжение. Не боль. Нечто иное. Тепло. Липкое, противное тепло, растекающееся по низу живота.

Анжела на потолке вдруг это осознала. И ужаснулась. Нет. Только не это. Сука, только не это.

Но тело не слушалось. Напряжение росло, сжимая низ живота тугой, горячей пружиной. Это было физиологией. Глупой, животной, предательской реакцией на стимуляцию, даже такую, даже насильственную. Она пыталась отключиться, думать о чём-то другом, о сколе на стене в старой квартире, о запахе носков в чемодане, но волна уже поднималась. Из самой глубины, оттуда, где годами была только пустота. Горячая, густая, подлая. Сокращения влагалища, предательские и всё учащающиеся, сжимали его член, уже не сопротивляясь, а подстраиваясь под его ритм.

И её накрыло.

Свело живот судорогой, ноги затряслись, в висках застучала кровь. Волна конвульсивного, неконтролируемого спазма прокатилась снизу вверх, выжимая из лёгких воздух. Кончила. Блядь, кончила, сука, кончила прямо сейчас, пока этот урод её трахал в грязном сортире. Её собственный стон, дикий, хриплый, смешанный с его внезапно участившимся хрипом, донёсся до неё как будто через вату, сквозь рёв вытяжки. Это был не крик боли. Это был звук оргазма. Глубокого, животного, унизительного оргазма. Её оргазма.

В этот момент сознание на потолке рухнуло вниз, обратно в тело, с болезненной, тошнотворной резкостью. Все ощущения ворвались разом: боль, липкий пот на спине, холод кафеля на щеке, его тяжёлое тело, придавившее её, и это стыдящее, гуляющее по нервам послесвечение спазма. Стыд. Горячий, всепоглощающий, едкий стыд, который жёг изнутри сильнее любой боли. Она не просто была изнасилована. Её тело откликнулось. Возбудилось. Кончило. Предало её. Оказалось таким же грязным, таким же животным, как всё в этом туалете, в этом городе. Как он.

Его движения стали резкими, судорожными. Он издал короткий, хрюкающий звук, вдавился в неё на всю длину, его член пульсировал внутри, заполняя её горячей, липкой жидкостью, и замер. Тяжесть на её спине стала абсолютной. Он лежал на ней, его горячее, потное дыхание обжигало шею. Потом он отстранился. Резко. Без нежности, без сожаления. Член с мокрым хлюпающим звуком выскользнул из неё. Она услышала, как он поправляет одежду, звук застёжки.

Он не сказал ни слова. Просто развернулся и вышел, отодвинув сломанную дверь. Свет из зала на мгновение ударил ей в глаза, и дверь снова прикрылась, оставшись приоткрытой на несколько сантиметров. Он ушёл.

Анжела осталась стоять, прижавшись лицом к кафелю. Колени подкашивались. Она медленно, как развалина, сползла по стене на пол. Липкий, грязный линолеум холодно прикоснулся к голой коже бёдер. Она сидела, поджав ноги, прикрывая груди руками. Дрожь. Мелкая, неконтролируемая дрожь била её изнутри, зубы выбивали дробь. Внутри всё было выжжено. Боль, стыд, пустота, липкая влага между ног – всё смешалось в один чёрный, безвкусный ком.

И тогда, сквозь затихающий гул вытяжки, она услышала.

Звук из зала.

Тяжёлый, учащённый храп? Нет. Приглушённое, ритмичное шарканье. Скрип стула. Сдавленное, быстрое дыхание.

Она замерла, дыхание застряло в горле.

Это был не звук сна. Это был другой ритм. Знакомый. Тот самый, который только что был здесь, в этой комнате.

Сергей.

Он не спал. Он не читал газету. Он был там, за дверью. В нескольких метрах. Он слышал всё. Возможно, видел в щель. И теперь… это шарканье. Мастурбирует. На эти звуки. На её стоны. На звук насилия.

Не помогает. Наблюдает. Получает своё. Кончает под этот аккомпанемент.

Это осознание ударило сильнее, чем всё, что было до этого. Сильнее боли, сильнее насилия, сильнее предательства собственного тела. Это было полное, окончательное одиночество. Она была не жертвой в вакууме. Она была спектаклем. Живой, грубой порнухой. И за дверью сидел единственный зритель и трахал свою тупую руку, получая удовольствие от её унижения.

Дрожь внезапно прекратилась. Всё внутри заледенело. Стыд, ужас, боль – всё схлопнулось, сжалось в маленькую, твёрдую, чёрную точку где-то в центре груди и замолкло. Наступила тишина. Совершенная, ледяная тишина.

Она медленно поднялась. Ноги держали. Подошла к раковине. Взглянула в потрескавшееся, заляпанное мыльными разводами зеркальце над ней. В отражении – лицо с красным пятном от кафеля на щеке, спутанные волосы, пустые глаза. Ни слёз, ни искажения. Пустота. Но уже другая. Не пассивная, не страдающая. Холодная. Минеральная. Мёртвая.