Юрий Буреве – Плоть (страница 5)

Она сполоснула лицо ледяной водой. Поправила, насколько это было возможно, порванное платье, смахнула с бёдер засохшие капли его спермы. Волосы собрала в тугой пучок. Пальцы не дрожали. Ничего не дрожало.

Потом она отодвинула дверь и вышла в зал.

Сергей сидел на своём месте. Телевизор был выключен. Он смотрел прямо на неё. Его лицо было обычным, потухшим. Только дыхание было чуть учащённым, а на столе перед ним лежала смятая бумажная салфетка. И в воздухе висел сладковатый, знакомый запах мужского семени. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни злорадства, ни сожаления, ни возбуждения. Был просто интерес. Клинический интерес. Как смотрят на результат эксперимента.

Анжела прошла мимо него, не опуская глаз. Вернулась за стойку. Взяла тряпку. Начала вытирать стойку, хотя она была чистой. Механические движения. Внутри была тишина. И та самая чёрная точка. Твёрдая. Холодная. Она смотрела на свои руки, держащие тряпку. На синяк, который уже начинал проступать на запястье. На микроповреждения на костяшках пальцев.

Она поняла что-то. Что-то очень важное. Боль имеет предел. Унижение имеет дно. И когда ты достигаешь этого дна, там нет страха. Там нет ничего. Там только холодный кафель и твоё отражение в потрескавшемся зеркале. И это знание было страшнее и сильнее всего, что с ней случилось. Потому что оно освобождало. От всего. От страха, от стыда, от надежды.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Сергеем. Он смотрел. Она смотрела в ответ. Несколько секунд. Потом он первым отвел взгляд, потянулся к сигаретам, его пальцы слегка дрожали.

Анжела снова опустила глаза на свои руки. На тряпку. На стойку. Работа продолжалась. До шести утра оставалось два часа.

Акт 5: Утро. Семя

Гора ушёл так же, как пришёл – молчаливо, бесшумно, не оглядываясь. Дверь туалета, оставшаяся приоткрытой, качнулась от его прохода и замерла, скривясь на повреждённых петлях. В щель проникал тусклый свет из зала, разрезая темноту узкой полосой, в которой плясала пыль.

Анжела осталась сидеть на липком линолеуме, прислонившись спиной к холодному кафелю. Дрожь, сначала мелкая, прерывистая, прокатилась по телу волной и стихла. На смену пришла физическая констатация.

Боль. Не острая, а глухая, разлитая по всему низу живота, тазу, промежности. Ощущение глубокого, внутреннего ушиба. При каждом движении отдавало в поясницу, в копчик. Ссадины на внутренней стороне бёдер, где грубая ткань его робы терла о кожу, прижатую к шершавому кафелю, – горели тонким, огненным налётом. На запястье левой руки, там, где он держал, уже проступал синеватый отпечаток пальцев, чёткий, как клеймо.

И липкость.

Между бёдер. Тёплая, густая, медленно стекающая по коже внутренней поверхности бедра. Она не сразу осознала, что это. Потом поняла. Сперма. Его сперма.

Она медленно раздвинула ноги, глядя вниз, в полумрак. Бледная кожа внутренней поверхности бедра блестела в полосе света. По ней, от самого центра наружу, стекали мутно-белые, густые потёки. Они выглядели странно – не отталкивающе, а… чужеродно. Как пролитый клей, как техническая жидкость. Она наблюдала за ними с холодным, почти клиническим интересом. Как будто это было не с ней. Как будто она изучала экспонат – последствия удара, химический ожог, странное атмосферное явление.

Мысль пришла обрывистая, без эмоций: «Вот он. След. Материальное доказательство». Не насилия – биологии. Животного акта. Он её оплодотворил? Нет, не в этом дело. Он её отметил. Оставил свой растворённый в воде генетический код на её коже. Как собака на столбе. Примитивно. Эффективно.

Она поднялась. Мышцы ног дрожали от напряжения, но держали. Подошла к раковине. Кран с одной ручкой. Повернула. Вода хлынула – ледяная, обжигающая, ржавая на первых секундах. Она намочила ладони, сперва умыла лицо, стирая с щеки ощущение кафеля и чужого пота. Потом наклонилась, зачерпнула пригоршни воды и попыталась смыть с бёдер липкие потёки. Вода была слишком холодной, она сводила мышцы, но очищала. Белые сгустки размягчались, смешивались с водой и грязью, стекали в слив розоватыми разводами. Она терла кожу ладонью, пока та не стала чистой, почти до боли красной от трения и холода. Но ощущение липкости, чуждости осталось. Глубже кожи. Внутри.

Вытерлась полотенцем – жёстким, серым, пахнущим сыростью. Поправила рваное платье, насколько это было возможно. Оно висело на ней тряпкой, пахло теперь ещё и им, его потом, его выделениями. Она собрала волосы, закрепила. Взглянула в потрескавшееся зеркальце. Лицо было бледным, почти белым, под глазами – тени. Но глаза… глаза были сухими и пустыми. Как два промытых камня. Ни слёз, ни паники, ни даже ненависти. Пустота. Но пустота после взрыва, после того как всё выжгло.

Она отодвинула дверь и вышла в зал.

Воздух здесь показался невероятно свежим после вони туалета, хотя был всё тот же – табак, жир, хлорка. Было тихо. Пьяница в углу храпел, уткнувшись лицом в рукав. Телевизор был выключен. За стойкой стоял Сергей.

Он мыл бокалы. Той же серой, вечно влажной тряпкой. Движения были медленными, методичными. Он не обернулся на её шаги, но, должно быть, слышал. Анжела прошла мимо стойки, направляясь в подсобку. И в этот момент их взгляды встретились.

Она остановилась. Он поднял голову от бокала.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. В его глазах не было ничего из того, что она, может быть, подсознательно искала. Не было вины. Не было стыда. Не было сочувствия или отвращения. Была просто усталость. Глубокая, вековая усталость, въевшаяся в кожу вокруг глаз, в складки у рта. И что-то ещё, под этой усталостью. Не злорадство. Не удовольствие. Что-то более простое и страшное. Голод. Не физический. Душевный голод, пустота, которую он, как и она, нёс в себе и которую на секунду утолил этим наблюдением, этим соучастием в тишине. Он был не палачом. Он был наблюдателем. И в этой роли он нашёл свою кроху власти, свою порцию острых ощущений. Граница между ним и Горой, между наблюдателем и исполнителем, в этот момент казалась призрачной, зыбкой. Они были частью одной системы. Разными винтиками в одном грязном механизме.

Он первым опустил взгляд, вернулся к своему бокалу. Как будто ничего не произошло. Как будто она просто вышла из туалета после долгого отсутствия.

Анжела прошла в подсобку. Запах лука, тления, старой ткани. Она сняла форменное платье. Стянула его с себя, как шкуру. Ткань, пропитанная потом, страхом, чужими запахами, его выделениями, повисла в её руках тяжёлым, омерзительным тряпьём. Она не стала его складывать. Не стала бросать в угол. Она открыла крышку большого мусорного бака, стоявшего у задней двери, и швырнула платье внутрь. Оно мягко шлёпнулось на остатки овощей, пустые бутылки, пищевые отходы. Она протолкнула его глубже, в самую грязь. Пусть сгниёт здесь.

Надела свою одежду – простые джинсы, свитер, куртку. Каждая ткань, пахнущая её старым порошком, была барьером, возвращением к себе, какой бы иллюзорной эта «себя» ни была. Но это было её. Не униформа «Надежды».

Когда она вышла из подсобки, Сергей протянул ей через стойку несколько смятых купюр.

– За смену. И… за молчание, – произнёс он глухо, не глядя.

Она взяла деньги. Бумага была влажной от его потных пальцев. Она сунула её в карман, не считая. Не сказала «спасибо». Не сказала ничего.

Она вышла на улицу. Дверь кафе «Надежда» захлопнулась за её спиной с глухим, окончательным звуком.

Было утро. Серое, холодное, но уже утро. Солнце, бледное и безжизненное, пробивалось сквозь слой облаков и смога, било в глаза косыми, резкими лучами. Она зажмурилась. Воздух пах выхлопами и морозцем. Где-то вдали сигналила машина.

Она пошла. Ноги несли её сами, без команды. Каждый шаг отдавался в теле глухой болью, странной, опустошённой лёгкостью. Мысли лезли обрывистые, как осколки.

«Он тяжелее бутылки пива что-то держал, – пронеслось в голове. – Не только меня. Держал что-то в руке, когда входил. Инструмент? Оружие? Неважно. Он это держал. И меня. Держал. Фиксировал. Как вещь».

А потом другая мысль, острая, как лезвие:

«А я… я там, внутри, в самом тёмном углу, куда даже мне страшно заглядывать… сжалась. И выплюнула его. Или… нет. Не выплюнула. Приняла. И в ответ… выстрелила чем-то своим. Кончила. Я, блядь, кончила. Пока он меня рвал. Что же во мне такое, что отзывается на это? Какой же я кусок дерьма. Хуже, чем он. Он – просто животное. А я… я животное, которое знает, что оно животное, и получает от этого содрогание. Я саму себя съела и переварила этот ужас во что-то… другое».

Это был не стыд. Стыд был бы проще, человечнее. Это было осознание. Странная, ядовитая, кристально чёрная ясность. Она увидела в себе трещину, бездну, и на дне этой бездны что-то шевельнулось. Не слабость. Не жертва. Что-то тёмное, липкое, обладающее чудовищной силой. Силой, которая родилась из унижения и боли и оказалась сильнее морали, сильнее страха, сильнее её самой.

И главный вопрос, который встал перед ней не словами, а ощущением в каждой клетке, гнал её вперёд по утренней улице:

«Почему? Почему это было… так сильно? Что это было? Что во мне сломалось – или, наоборот, включилось?»

Она не повернула в сторону участка. Мысль о милиции даже не возникла. Это был бы другой спектакль, с другими зрителями, с другими унижениями. И это ничего не изменило бы. Не смыло бы потёков с бедра и не вырвало бы из памяти тот дикий, предательский спазм.