Юрий Буреве – Эро Рассказы. 2 (страница 1)
Юрий Буреве
Эро Рассказы. 2
Эпизод 1. Лак
Мастерская спала днём и просыпалась ночью. Днём её окна, затянутые матовой плёнкой от солнца, пропускали лишь безликую молочность. Но с наступлением темноты пространство оживало под светом стальной лампы на длинном кронштейне, похожем на руку хирурга.
Артём замечал тени. Не те, что отбрасывали предметы, а другие – те, что копились в трещинах грунта, въедались в лаковый слой, прятались под поздними наслоениями. Они были его собеседниками. Он стоял перед иконой, закреплённой в реставрационном станке – «лежаке». «Спас Нерукотворный», конец XVII века, северные письма. Лик почти не читался – пожар, сырость, варварские попытки «освежить» маслом. Но в одном углу, в окуляре бинокулярного микроскопа, проступал фрагмент – крохотный участок щеки, где охристый вохрь встретился с тончайшей подрумянкой. Это был ключ. Вся его жизнь сейчас сузилась до этого квадратного сантиметра древности.
Дверь в прихожую скрипнула не как его шаги – не сдержанно и мягко, а резко, с отзвуком ночного воздуха с улицы. Он не обернулся, лишь мышцы спины под серой хлопковой футболкой напряглись.
– Я в девять писала. Вы не ответили, – прозвучал женский голос. Низкий, с лёгкой, неуловимой хрипотцой на последних согласных. – Пришлось ехать на авось.
– В девять я работаю, – не отрываясь от окуляра, отозвался Артём. – Не на телефоны.
Он услышал, как скинули куртку, шаги по бетонному полу. В нос ударил новый запах – не его, мастерский, замкнутый, а свежий, уличный: морозца, дыма и чего-то терпко-цветочного. Она остановилась в метре от него, рассматривая его спину, а потом картину.
– Ну? – спросила она. – Это он?
– «Он» – это кусок дерева с несколькими слоями краски. Да, вероятно, тот самый, что вы нашли в музейной ризнице под Валуйками. Упакован небрежно. Угол расщеплён.
– Нам повезло, что он вообще сохранился. Там крыша обрушилась, гниль, голуби… – она замолчала, будто осознав бессмысленность оправданий перед человеком, который говорил с иконой как с живым пациентом.
Артём наконец оторвался от микроскопа, повернулся. Она была выше, чем он ожидал. Рыжеватые, в беспорядке собранные в пучок волосы, выбившиеся пряди касались ворота простого чёрного свитера. Лицо – не красотка, но… запоминающееся. Широкий лоб, скулы, на которых играли тени от лампы, и глаза. Сейчас они, тёмные, оценивающие, изучали его так же, как он минуту назад изучал лик.
– Виолетта? – уточнил он, вспомнив имя из единственного письма.
– Вика. Археолог, – она чуть кивнула. – А вы – реставратор Артём. Слышала, вы лучший в городе по дереву и темпере.
– Слышали ошибочно. Я не лучший. Я – единственный, кто возьмётся за такое, – он махнул рукой в сторону иконы. – И то только потому, что ваш начальник когда-то вытащил меня из неприятной истории с таможней. Не за красоту ваших глаз.
Уголок её рта дрогнул. Не улыбка, а что-то вроде усмешки.
– Рада, что мы поняли друг друга. Каков прогноз?
Артём вернулся к станку, взял тончайший скальпель.
– Удаляю поздние наслоения. Здесь, видите? Кто-то в XIX веке решил, что Спас должен быть румяным, как девка с ярмарки. Это масло. Оно въелось. Будем отмывать.
– Отмывать? – Она шагнула ближе. – У нас были результаты рентгенофлюоресцентного анализа! Под этим «маслом» может быть авторская лессировка! Вы её сотрёте своими…
– Анализами, – перебил он спокойно, почти монотонно, – вы изучаете состав. Я изучаю душу. Она здесь. – Кончиком скальпеля, не касаясь, он обвёл тот самый фрагмент щеки. – Ваш анализ не покажет, как лёг мазок, с каким нажимом, в каком душевном состоянии был безвестный богомаз. Это знаю я. И я не буду «тереть». Я буду слушать. Каждый слой говорит. Этот – врет. Этот – плачет. А этот… этот просто хочет, наконец, вздохнуть.
В мастерской повисло молчание. Где-то капала вода из-под плохо закрытого крана. Тикали часы. Вика не спорила. Она смотрела на его руки. Широкие ладони, длинные пальцы, покрытые мелкими царапинами и пятнами растворителей. На одной костяшке – заживающий порез. Эти руки были точным, безжалостным инструментом. Но когда он говорил об иконе, в его низком голосе проскальзывало что-то, что заставило Вику забыть о возражениях на секунду.
– Вы говорите как мистик, а не как реставратор, – наконец произнесла она, но уже без прежней едкости.
– Я говорю как человек, который проводит с ними по восемнадцать часов в сутки, – он отложил скальпель, потянулся к банке с растворителем. – Они становятся роднее живых. Понятнее. Предсказуемее.
Он смочил тампон, и в воздухе резко, как удар хлыста, распространился едкий, сладковатый запах скипидара. Вика невольно сморщила нос. Артём заметил это краем глаза.
– Не нравится? Это запах времени. Разложения и… надежды.
– Пахнет больницей, – бросила она.
– Или мастерской, – парировал он. – Садитесь. Если уж приехали – посмотрите, как убивают вашу находку.
Он указал на табурет у соседнего стола, заваленного кистями в стаканах, тюбиками, микроскопом. Вика медленно опустилась. Свитер немного задрался, обнажив полоску кожи на талии. Артём отвернулся, но образ отпечатался в сознании: бледная, гладкая кожа, тень углубления на боку.
Он вернулся к работе. Мастерская погрузилась в ритуал. Скрип его стула, лёгкий шорох тампона по поверхности, его ровное, чуть слышное дыхание. Вика наблюдала. Сначала критически, как учёный – за методом. Потом просто как женщина – за мужчиной.
При свете лампы стал заметен шрам над его левой бровью – тонкая белая нить, похожая на полумесяц. Он хмурился, концентрируясь, и шрам слегка тянулся. Его пальцы, несмотря на кажущуюся грубость, двигались с ювелирной, почти чувственной нежностью. Он не тер – он касался. Ласкал древнюю древесину. Временами он замирал, закрывая глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Его правая рука бессознательно тянулась к мочке уха, мяла её.
«Странный», – подумала Вика. Одержимый. Не от мира сего. Но в этой одержимости была магнетическая сила. Тот же азарт, что гнал её в раскопы, в грязь и пот, в погоне за осколком прошлого – был и в нём. Только её мир был широким, полем под открытым небом. Его – сконцентрирован здесь, в этой душной комнате, на квадратном дециметре липовой доски.
– Вы хотите сохранить всё, как было в земле? – внезапно спросил он, не глядя на неё. – Патину времени, плесень, следы голубиного помёта? Это будет памятник не искусству, а разрушению.
– Я хочу сохранить правду, – ответила Вика, чувствуя, как в груди закипает знакомая полемическая дрожь. – Каждый слой – это история. Ваша «румянная девка» – это тоже история. О том, что кому-то было мало древнего, тёмного лика. Ему хотелось тепла, человечности. Это не «ложь». Это следующий пласт смысла.
Артём остановился. Положил тампон.
– Следующий пласт смысла, – повторил он медленно, наконец поворачиваясь к ней. Его глаза в тусклом свете казались почти чёрными. – Хорошо. Давайте по вашей методе. Вот у нас труп. Красивый, старый. На нём одежда разных эпох. По-вашему, мы должны забальзамировать его вместе с грязью, копотью и… извините, выделениями времени. Выставить в музее. С табличкой «Правда». А я хочу найти того первого человека. Увидеть его лицо. Даже если оно будет страшным или несовершенным. Это и будет правда. Первая.
Они смотрели друг на друга через узкое пространство мастерской, пропахшее химией и древностью. Между ними висело не просто профессиональное несогласие. Висело два разных понимания жизни. Её – принимающее всё, накопительное. Его – ищущее исток, суть, готовое отсечь всё лишнее, даже если это будет больно.
– Вы высокомерны.
– Вы сентиментальны.
– Это не сентиментальность. Это уважение к процессу.
– А это не высокомерие. Это ответственность за результат.
Он снова повернулся к иконе. Но напряжение не спало. Оно сгустилось, как лак на палитре. Вика чувствовала, как под свитером учащённо бьётся сердце. Не от злости. От чего-то другого. От этой близости, от столкновения двух непримиримых вселенных в четырёх стенах.
– Покажите, – вдруг сказала она, вставая. – Покажите мне этот ваш «первый слой». Ту самую щеку.
Артём вздохнул, но посторонился. Она подошла вплотную, заглянула в окуляры бинокуляра. Её дыхание коснулось его плеча. Он почувствовал тот самый терпкий, цветочный запах – гиацинты? – смешанный теперь с пылью дороги.
– Вот, – его палец, не касаясь поверхности, указал на едва различимый переход цвета. – Видите? Охра. А здесь – след кисти. Она шла снизу вверх, с лёгким нажимом. Он писал уверенно. Но здесь, на скуле… видите эту лёгкую зелёную прокладку? Санкирь. Это чтобы теплота тела, румянца не уходила в темноту. Он думал о живом лице. Даже здесь, в схеме.
Вика смотрела. В микроскопе мир преображался. Это была не икона – это был ландшафт. Трещины – каньоны, частицы пигмента – горы. И сквозь этот древний, иссохший мир пробивалась жизнь. Тот самый след кисти. Она вдруг представила руку. Не Артёма. Ту, древнюю. Мужскую, наверное, с такими же заусенцами и пятнами краски. И эта мысль – что она, Вика, через века, стоит плечом к плечу с реставратором, и оба они видят то же, что видел тот безвестный мастер – ударила её с неожиданной силой.
– Да, – прошептала она. – Вижу.
Она выпрямилась, и её локоть, описав неловкую дугу, задел банку с разбавителем. Та с грохотом покатилась по столу. Артём инстинктивно бросился её ловить, она сделала порывистое движение в сторону – и они столкнулись.