Юрий Бриль – Иллюзии Аннапурны (страница 2)

Рядом образовался мужчина, по виду тибетец, завернутый в грубую шерстяную ткань винно-красного цвета.

— Что?.. Что вы сказали? — я не сразу вышел из столбняка.

Как смертельно опасный перевал, надо было преодолеть страх перед рептилиями, коренившийся глубоко под кожей, в генах, только для того чтобы открыть глаза и разглядеть ее. Чем дольше я на нее смотрел, тем больше она притягивала меня. Цветные замысловатые арабески на шкуре таили зашифрованный смысл и особый ритм, как нельзя лучше подходящий гармонии окружавшего ее вполне райского рододендронового леса.

— Красивая, — сказал я, переступив уже некую черту вполне осознанно, — воды хотел набрать — и вот… загляделся.

— Надеюсь, достопочтимая Нага-Натха будет не против, — широко улыбнулся он мне, и прежде чем взять у меня фильтр-бутылку, простерся перед змеей и что-то быстро заговорил по-тибетски.

Очевидно, змеи, в отличие от меня, понимали местные наречия. Во всяком случае, гремучка скользнула с камня на ветку рододендрона — о, чудны твои творения, Господи! — ветка не дрогнула, не прогнулась под ее тяжестью; рожденная ползать, она парила над цветами — и ни один листик, ни один лепесток не шевельнулись, будто ей было высочайше дозволено пренебречь гравитацией, фундаментальным законом нашей конечной вселенной.

И еще раз в самое сердце ужалив взглядом, она царственно удалилась.

Я поблагодарил путника, спросил, как его зовут и куда он идет.

— Дава, — протянул он сухую, крепкую ладошку.

— Что означает твое имя?

— Понедельник или луна, что тебе больше нравится.

— Мне нравится и то, и другое, тем более что сегодня как будто понедельник и луна, я обратил внимание, полная.

— Да, это так. Однако не исключено, что завтра будет вторник и луна пойдет на убыль.

— Но это же не значит, что завтра ты поменяешь свое имя?

— Завтра?.. И не подумаю. Хотя имя Мимар — Вторник — ничем не хуже.

Вскоре мы остановились на привал, и Дава, глянув на меня, как на великомученика, спросил:

— Зачем тебе такой большой рюкзак?

Этот вопрос мне уже задавали, и мне прискучило на него отвечать.

— Открою тебе всю правду, Дава. Дело в том, что я — шерпа, то есть портер, первый белый портер, прикинь. Зарабатываю тем, что переношу грузы.

Дава посмотрел на рюкзак, потом на меня. Очевидно, сравнение было не в мою пользу.

— Э-э, шерпа! — похлопал он меня по плечу, схватил мой рюкзак и легко забросил его себе на загривок.

— Нет, дорогой, так не пойдет, это мой крест! Я должен нести!

— А это тебе зачем? — взялся он еще за штатив.

Штатив и камеру я отстоял. У него же самого был совсем небольшой узелок, который он приспособил поверх рюкзака.

В самом деле, зачем нормальному человеку в горах штатив? Затем, чтобы снимать нормальное видео. Начало маршрута ознаменовалось тем, что снял план, в котором я, этакий тертый перец, стоял на тропе и рассказывал о своем впечатляющем маршруте: мне предстояло обойти вокруг массива Аннапурны, совершить радиалки к пещере Миларепы, к самому высокогорному в мире озеру Тиличо, преодолеть перевал Торонг-Ла, спуститься к Муктинатху и далее… Но уже на следующий день у меня просто не оставалось сил на то, чтобы расставлять треногу, настраивать камеру. Я уже подумывал о том, чтобы где-то оставить чертову железяку и заодно провести ревизию в рюкзаке, выбросить набор сменных объективов и еще кое-что, но не решался — давила жаба.

Я принял Даву за обыкновенного садху, каких немало скитается по Гималаям, но вскоре понял, что квалифицировать его нужно, скорее, как продвинутого йогина. Поначалу он невпопад обращался ко мне то на непали, то на тибетском.

— Слушай, гайд, говори по-английски, — просил я его.

Он говорил по-английски, но слишком быстро, я не всегда догонял, о чем он. Как я понял, Дава шел в монастырь, который находился где-то в районе Муктинатха; там, в Нижнем Мустанге, вблизи священного для индуистов и буддистов места, гнездились в горах помимо знаменитого Ранипауа еще несколько монастырей.

На пути к Муктинатху надо было преодолеть перевал Торонг-Ла, другой дороги на моих картах не значилось, поэтому не было сомнений, что нам по пути. Впрочем, он заметил, что туристы по этой тропе не ходят, есть другой, более легкий путь, но раз уж я отклонился в сторону, возвращаться не стоит, так или иначе до перевала я дойду.

Никогда меня не подводили ноги, а тут чувствую, предательская слабость в коленках. Мне было трудно успевать за ним, хотя я шел налегке, а он нагруженный.

— Сколько тебе лет? — спросил я его.

— А сколько дашь?

Я затруднился с ответом. Небольшого роста, как и все тибетцы, не сказать, что крепкого телосложения. Шелковистые черные волосы каскадами ниспадали на плечи, черные усы, тоже черная от корней пышная борода белоснежно пушилась на конце шерсткой дивного зверька. Возраст на его скуластом лице никак не отпечатался.

— Где-то около сорока.

— Пусть так, — согласился он.

— А на самом деле?

Он приостановился, потер лоб, будто силясь что-то вспомнить.

— На самом деле, это не имеет никакого значения… Видишь ли, мы с детства приучены путешествовать в горах и таскать грузы.

И опять после подъема спуск.

Вечером мы остановились на ночлег. На этот раз площадка была достаточно ровная, и опасности скатиться не было. К тому же располагали к себе заросли можжевелового стланика: так вот упасть и уснуть в объятиях его мягких, раскидистых лап.

Найдя несколько ячьих кизяков, Дава запалил костерок. Затем сделал из можжевеловых веток метелку, сунул ее в огонь, и когда она задымилась, окурил меня, себя и полянку, где мы устроились.

— Теперь я могу надеяться, что демоны оставят меня в покое? А то мешают спать, сволочи!

— Не говори так, они могут обидеться.

— Признайся лучше, что твое средство не сильно надежное. Известно ли тебе что-нибудь более радикальное?

— Самое действенное средство — мантра. «Ом мани падме хум», — пропел он. — Это одна из самых древнейших и сильных мантр. К тому же она универсальна: обуздывает гордыню, рассеивает неведение и запутанность, устраняет препятствия.

Я заварил чай, Дава достал цзамбу (шарики, слепленные из жареной ячменной муки), у меня еще завалялись в рюкзаке лепешки-чапати. И этого было достаточно, чтобы подкрепиться. Демоны в эту ночь не докучали, спал как убитый. Не исключаю, что благодаря стараниям Давы и ароматному можжевеловому дымку.

Проснувшись, увидел Даву, сидящего со скрещенными ногами, — ушел в медитацию. Пока он там ходил, я вскипятил чай.

В Гималаях принято пить чаю много и не спеша. Надо еще и поговорить, без разговора чай на ветер.

— Зачем ты здесь? Что ищешь в горах? — приступил с вопросом Дава.

— Восемь лет назад я летел в Индию и с борта самолета впервые увидел Гималаи. Страна Снегов, белое пространство в 650 тыс. км². Тогда я подумал: все же немалая часть планеты, а я ничего про нее не знаю. Белое пятно. Есть ли жизнь в Гималаях, задался я вопросом? И вот я здесь. Такая у меня работа, Дава, — закрашивать белые пятна.

— Ну и как продвигается твоя работа?

— Конца не видно… Чем больше крашу, тем больше остается белых пятен.

— Тогда в чем смысл?

— Смысла нет, зато какой кайф!

— Ради кайфа?

— Исключительно. Вот увидел рододендроновое дерево — получил кайф.

— Крась, что тебе еще остается?! Хочешь, подкину работы?

В Гималаях 150 видов рододендрона, — он говорил, хитро улыбаясь, как бы намекая, что можно и не принимать всерьез сказанное.

— У нас в России тоже растут рододендроны, ну не такие, конечно…

В свою репортерскую юность бродил по полыхающим сиреневым сопкам. Помню, пели: «Где-то багульник на сопках цветет…» Это про рододендроны, на Дальнем Востоке они растут кустами. В вагончиках у строителей БАМа всегда благоухала охапка цветов, даже в трескучий мороз. Поставишь голые ветки в вазу с водой, и они — как по волшебству — распускаются розами.

— Видел, как цветут голубые маки? Обязательно сходи в Долину Цветов.

— В этот раз не получится. Это же где-то в Индии? Не близко, да и виза нужна.

— Да, в штате Uttarakhand. А видел ли ты, как цветет зопник?

— Полагаешь, стоит посмотреть? Где растет? Далеко ли?

— Где, где… Виза не потребуется, — Дава замолчал, подбирая слова, — под твоей зопой. — Он сказал «ass», словцо более емкое, чем наш простонародный аналог, что означает: и «задницу», и «мудака», и «невежду». Действительно, я сидел на мягких морщинистых листьях зопника, а позади меня тянулись зеленые стебли, с ярусами готовых уже распуститься фиолетовых соцветий. — Эх, ты, а говоришь, ботаник! — потешался Дава. На его желтом фейсе светилась восхитительная улыбка торжествующего интеллекта, обидеться на него не было никакой возможности.