Юрий Бондарев – Юность командиров (страница 4)

Серебристый звон орденов и медалей весело наполнял классы и длинные коридоры.

Среди очень молодых были и такие, которые, не думая долго задерживаться в тылу, не расстались с оружием, привезли его с собою в училище – главным образом трофейные парабеллумы, «вальтеры» и офицерские кортики – оружие, которое фронтовые старшины не успевали брать на учет. По приказу трофейное и отечественное оружие сдали в первый же день. Сдал свой незаконный пистолет «ТТ» и Борис Брянцев. Он провел пальцами по его рукоятке, задумчиво сказал: «Что ж, пусть отдохнет, авось не отвыкнет от хозяина», – и, передавая пистолет Мельниченко, полушутливо поцеловал полированный металл.

До свидания, оружие! Все воевавшие с сорок первого и сорок второго года были твердо уверены, что им еще придется заканчивать войну.

Однако капитан Мельниченко твердо знал, что ни ему, ни его батарее, ни одному курсанту этого набора не суждено вернуться на фронт. Перед отправкой в тыл из разговора с членом Военного совета армии он хорошо понял: в глубоких тыловых городах создается офицерский корпус мирного времени. И в середине декабря 1944 года вместе с эшелоном фронтовиков капитан прибыл в Березанск. Он попросил назначение в училище того города, в котором жил до войны.

Новый год прошел, наступили будни, и, как ни странно было чувствовать себя оторванным от фронта, капитан Мельниченко начал втягиваться в тыловую жизнь.

Здания училища огромны и просторны.

Широкая мраморная лестница с зеркалами на площадках, с красным ковром на ступенях ведет на этажи, в батареи. Над головой сверкают старинные люстры; тоненьким звоном вторят они бодрому позвякиванию шпор в коридорах, мирно отражаясь в стеклянно натертых полах. В главном вестибюле толпятся курсанты, вениками стряхивают снег с сапог. После морозного воздуха на плацу здесь тепло, шумно, оживленно, доносятся смех и громкий говор. Дневальный строгим взглядом проверяет входящих, то и дело начальственно покрикивает:

– Слушай, ты сознательный человек или несознательный? Ты труд дневального ценишь? Как у тещи, снега нанес, понимаешь! Очищайсь!

– Не грусти, милый, не грусти! – отвечает ему кто-то из бойких. – Я небесной канцелярией не ведаю. В общем, не делай страшных глаз! И не пугай, ради бога! Мы – пужаные!

Утренние занятия окончены. Время – предобеденное. Капитану Мельниченко нравится это время: дивизион наполняется движением и ритмом – жизнью.

По лестницам в новом обмундировании вверх и вниз бегут курсанты; толпа – и разом пусто: в училище всё делают бегом.

Вот какой-то хрупкий мальчик идет позади краснолицего старшины-выпускника, который по-хозяйски нахмурен, грозен и нетороплив. Курсант, спотыкаясь и робея, тащит на спине ворох пахнущих снегом шинелей; краснолицый зорко оглядывается на него и недовольно басит:

– По полу, по полу! Кто ж это по полу шинели валяет, дорогой товарищ курсант! Смотреть надо! В каптерку заносить! Да в кучу не валяйте. Не дрова. Думать головой надо! А не ягодицей, ясно?

Увидев капитана, краснолицый изображает уставное рвение, бросает руку к виску, курсант же отпыхивается, оскальзываясь на паркете; он не может поприветствовать – на нем гора шинелей. Этого новичка капитан знает: спецшкольник из первого взвода; кажется, его фамилия Зимин.

Вслед за шинелями несут лопаты, дальномеры в чехлах, буссоли с раздвижными треногами, прицельные приспособления, стопки целлулоидных артиллерийских кругов с логарифмическими линейками. Это обычная жизнь училища в предобеденный перерыв, у этой жизни – свой смысл.

Сейчас капитан стоит в вестибюле, смотрит вокруг и стягивает перчатки. Он только что вернулся с плаца. Дежурный по дивизиону, при шашке и противогазе, не отрывает от него ждущих глаз и с преданной готовностью выпячивает грудь.

– Попросите ко мне в канцелярию лейтенанта Чернецова, курсантов Дмитриева и Брянцева!

Дежурный стремглав бросается к лестнице и командует с усердными голосовыми переливами:

– Лейтенанта Чернецова, курсантов Дмитриева и Брянцева к командиру первой батареи!

– …Перво-ой батареи!.. – разноголосым эхом катится команда, подхваченная дневальными на этажах.

Капитан поднялся по стертому ковру на четвертый этаж, в батарею, где тихо, безлюдно, – все ушли в столовую. Безукоризненно натертые полы празднично мерцают; кровати и тумбочки, педантично выровненные, отражаются в паркете, как в воде.

Везде на кроватях лежат свернутые шинели: в столовую курсанты ходят в одних гимнастерках.

Где-то вверху, над крышей, обдувая здание, ревет ветер, наваливается на черные стекла; порывами доносится сквозь метель отдаленный шум трамвая, а здесь веет благостной теплынью и по-домашнему уютно, светло.

Дневальный по батарее – Гребнин, прибывший в училище из полковой разведки, навалясь грудью на тумбочку, недоверчиво ухмыляясь, что-то читал; заметив капитана, он поспешно спрятал книгу, вскочил, придерживая шашку.

– Батарея, смир-рно!

– Отставить команду. Книгу вижу, дневальный.

В упор глядя на капитана бедовыми глазами, Гребнин спросил с нестеснительным интересом:

– Вы не в разведке служили, товарищ капитан?

– Нет. А что?

– Глаз у вас наметанный, товарищ капитан.

– Ну, артиллерист и должен иметь наметанный глаз. А книжку, дневальный, все же спрячьте подальше, чтобы не соблазняла вас.

В канцелярии капитана Мельниченко уже ожидал командир первого взвода лейтенант Чернецов; в гимнастерке с золотыми пуговицами, золотыми погонами, он, весь сияя, тотчас же встал.

– Вызывали, товарищ капитан? – спросил он таким до удивления звонким голосом, что капитан подумал: «Вот колокольчик».

– Да, садитесь, пожалуйста.

Некоторое время он молча рассматривал Чернецова: небольшого роста, живые глаза, чистый – без морщинки – юношеский лоб, нежный румянец заливает скулы; на вид ему года двадцать три; окончил училище по первому разряду, на фронт отправлен не был – оставили в дивизионе.

– Во всех взводах уже назначены младшие командиры, – строго сказал Мельниченко. – В вашем еще нет. Почему?

Лейтенант Чернецов покраснел так, что даже шея над аккуратно подшитым подворотничком порозовела.

– Товарищ капитан, во взводе много фронтовиков… Я присматривался. Вот. – Он вынул список. – Я наметил старшину Брянцева, старшего сержанта Дмитриева, старшего сержанта Дроздова… Все они из одной армии.

– Брянцев и Дмитриев докладывали вам о взыскании, полученном от майора Градусова?

– Так точно.

– Ну а вы не думали, как отнесется к этому назначению командир дивизиона?

– Товарищ капитан, Дмитриев и Брянцев три года были младшими командирами на фронте. Кроме них во взводе нет сержантов. Что касается этой драки, то майор Градусов приказал младшему лейтенанту Игнатьеву отвезти задержанного к коменданту. При проверке выяснили – темная личность без определенных занятий.

И он не без волнения подергал свою новенькую портупею. «А колокольчик-то не такой уж робкий, – подумал капитан. – Интересно, кем он хотел быть до войны?»

В дверь постучали.

– Разрешите?

– Да, пожалуйста.

В канцелярию вошел курсант Дмитриев: вот этот гораздо старше Чернецова, воевал с первых дней войны – в нем неуловимое сочетание детскости и взрослой серьезности. Его мальчишеские ресницы были влажны от растаявшего снега, лицо чуть-чуть удивленно. Он доложил:

– Курсант Дмитриев по вашему приказанию прибыл!

– Садитесь, старший сержант Дмитриев. Мы с лейтенантом Чернецовым хотели бы назначить вас помощником командира взвода. С сегодняшнего дня.

Дмитриев с недоверием посмотрел на Мельниченко.

– Разрешите сказать, товарищ капитан? Прошу вас не назначать меня помощником командира взвода.

– Почему?

– Просто не хочу.

– Просто не хотите? Вы чего-то недоговариваете. Но я, наверно, не ошибусь, если скажу: здесь, в тылу, не хотите тянуть сержантскую лямку. Так?

– Фронт – другое дело, товарищ капитан.

– Да, другое, это верно, – согласился Мельниченко. – Но мы хотели назначить командирами отделений Брянцева и Дроздова. Это ваши однополчане. Вместе вам будет легче работать.

– Все равно, товарищ капитан! – сказал Дмитриев решительно. – Прошу меня не назначать. Я буду плохим помкомвзвода.

– Дивизион, сми-ир-рно! – гулко раскатилась по этажу отчетливая команда, и сейчас же в глубине коридора голос дежурного возбужденно зачастил: – Товарищ майор, вверенный вам дивизион…

Покосившись на дверь, лейтенант Чернецов одернул гимнастерку, провел пальцами по ремню, как курсант, готовый к встрече старшего офицера.

Наступила тишина, в коридоре послышался раскатистый голос:

– Вольно! – и, распахнув дверь, шумно отдуваясь, вошел майор Градусов – шапка доверху залеплена снегом, лицо свеже-багрово с мороза, накалено ветром. Все встали. Командир дивизиона рывком поднес к виску крупную руку, произнес басистым голосом:

– Здравия желаю, товарищи офицеры!

Резким взмахом он стряхнул с шапки пласт снега, сбоку скользнул глазами по Дмитриеву; внезапно широкие брови его поднялись.

– А, боксер-любитель! Вот вам, пожалуйста, товарищи офицеры, не успел приехать в училище – и сразу драку на улице учинил!.. Что прикажете с ним делать?

– Товарищ майор, – сказал Дмитриев, – это нельзя было назвать дракой.