Юрий Бондарев – Юность командиров (страница 3)

Не ответив, Градусов, тяжко ступая, зашагал к машине, из которой выглядывал шофер, влез на сиденье; металлически щелкнула дверца. «Виллис» тронулся. Вторая машина еще стояла, работая мотором. Офицеры, видимо, командиры батарей из соседнего дивизиона, подсадив съежившегося парня в «Виллис», негромко поговорили между собой, затем один из них скомандовал:

– А ну, курсанты, марш в училище! И доложить обо всем дежурному!

И сразу стало очень просторно в переулке от освобожденного белеющего снега на мостовой – гул моторов стих; друзья подавленно молчали.

– За что такая милость? – наконец ядовито выговорил Борис. – Не можешь объяснить – майор был трезв?

– Это не имеет значения, Боря.

– Начинается тыловое воспитание! Когда мы там лупили всякую сволочь – награждали, а здесь – наряды. Ведь этих спекулянтских слизняков расстрелять мало! Да и откуда же майор взялся?

– Дьявол его знает! Наверно, из офицерского клуба, встречал Новый год.

Потом Алексей наклонился и поднял втоптанный в снег блестящий предмет – остренькую, как шило, автоматическую ручку, вероятно, служившую оружием, и брезгливо швырнул ее в сугроб.

Молча дошли до училища. Над дверью проходной будки тускло горела электрическая лампочка. Дневальный – совсем юный дед-мороз с винтовкой, в колоколообразном тулупе – высунул нос из воротника, оглядел курсантов с нескрываемой завистью:

– Эх, проходи…

– С Новым годом, браток! – поздравил Алексей сочувственно. – С новым счастьем!..

– Слушаюсь, – ответил одуревший от одиночества дневальный. – Так точно.

Над училищным двором плавала в звездном небе холодная льдинка луны. В офицерском клубе еще светились окна; перед подъездом цепочкой вытянулись машины. Хлопали двери, на миг выпуская звуки духового оркестра; офицеры выходили из подъезда, разъезжались по домам. Наступало утро.

Валя поднялась на третий этаж, позвонила осторожным звонком, подумала, что все давно спят; но тотчас же дверь открыла тетя Глаша, всплеснула руками.

– Ба-атюшки! В инее вся! – ахнула она и, схватив с полки веничек, замахала по ее плечам. – Не одобряю я этого, чтобы так по гостям засиживаться. Личико вон как вытянулось, а глаза спят…

– Ох, тетя Глаша, еле на ногах стою! – Валя присела на сундук в передней, расстегивая пальто. – Ужас как устала…

– Ишь, как сосулька замерзла, – заворчала тетя Глаша. – Дай-ка я тебе пальто расстегну, небось руки совсем онемели.

– Спасибо. Я сама. На улице такой холодище, но, слава богу, меня спасли фронтовые перчатки!

– Какие еще?

– А вот точно как Васины. – И Валя кивнула на кожаные перчатки, лежавшие на полочке. – Вася дома?

Тетя Глаша вздохнула:

– Не в настроении он. Письмо с фронту получил. Хорошего его лейтенанта в Чехословакии убили… Вот и не спится ему. На Новый год не пошел, а дежурный офицер два раза звонил.

Валя, озябшая, вошла в комнату, внеся с собой холодок улицы, задержалась возле голландки, притронулась ладонями к нагретому кафелю, усмехнулась:

– Ну вот еще новости! Капитан артиллерии лежит на диване в состоянии мировой скорби? Ты не был в клубе?

Василий Николаевич в расстегнутом кителе, открывавшем белую сорочку, лежал на диване и курил. На краю еще не убранного стола – недопитая рюмка, тарелка с нарезанным сыром.

– А, прилетела синица, что море подожгла, – сказал он, наугад ткнул папиросу в пепельницу на полу. – Что ж, садись, выпьем, сестренка? Выпьем за озябших на трескучем морозе синиц!

Он не стал дожидаться согласия, приподнялся, налил Вале, затем себе, чокнулся с ее рюмкой, выпил и опять лег, не закусывая, на секунду закрыл глаза.

– Хватит бы, Вася, причины-то выдумывать, – заметила тетя Глаша. – За один абажур только и не пил, кажись.

– Вы самая заботливая тетка в мире, это я знаю. – Василий Николаевич провел пальцами по горлу, точно мешало там что-то, снова потянулся к папиросам. – Меня, тетя Глаша, всегда интересовало: сколько в вас неиссякаемой доброты? И поверьте, трудно жить на свете с одной добротой: очень уж забот много.

– Эх, Вася, Вася! – Тетя Глаша, с жалостью вглядываясь в него, покачала головой. – И чего казнишь себя? И чего мучаешься? Что проку-то! Разве вернешь?

По ее мнению, был он человеком не вполне нормальным: прошлое сидело в нем, как неизлечимая болезнь. Главная причина его дурного настроения накануне Нового года заключалась, наверно, в том, что за два месяца к нему не пришло с фронта ни одного письма. Где-то очень далеко, за Карпатами, то ли забыли его, то ли некогда стало писать; однако была и другая причина. По вечерам, возвращаясь из училища, он часто запирался в своей комнате, долго ходил там из угла в угол, и даже ночью из-за стены доносились в тишине дома его равномерные шаги, чирканье спичек, а когда утром тетя Глаша входила в его опустевшую, выстуженную комнату, подметала, вытряхивала из пепельницы окурки, везде – на столе, на тумбочке, на стульях – лежали книги с мудреными военными заглавиями, меж раскрытых страниц темнел папиросный пепел. О чем он думал, что делал по ночам?

Раз во время утренней уборки из середины какой-то книги выпала крохотная, уже пожелтевшая от времени фотокарточка; на обороте неокрепшим круглым почерком было написано: «Родной мой, я всегда тебя буду помнить». Тетя Глаша, охнув, опустилась на стул и заплакала – это была Лидочка, покойная жена Василия Николаевича: с тонкой шеей, с наивной, смущенной полуулыбкой, которая как бы говорила: «Не заставляйте меня улыбаться, я не хочу…» – это почти детское лицо поразило ее. И целый день тетя Глаша думала об этой улыбке, об этой тонкой, слабой шее и несколько раз доставала и смотрела на маленькую зеленую пилотку со звездочкой, которая лежала в чемодане у Василия Николаевича, свято хранимая им. Это было все, что осталось от Лидочки, его жены, которая погибла на какой-то высоте 235, около польского города Санок.

Тетя Глаша никогда не видела ее живой, никогда не слышала ее голоса – знала только, что она была военной сестрой и работала в санчасти, где Василий Николаевич познакомился с ней.

«Господи, – прижимая руки к груди, думала она в тот день, когда увидела фотокарточку. – Ну за что ее убили?»

Недавно к ним зашла молоденькая медсестра из госпиталя, и, когда Валя представила ее: «Это Лидочка», Василий Николаевич быстро взглянул на девушку, и, почудилось, в глазах его толкнулось тревожное выражение невысказанного вопроса. «Очень приятно, Лидочка», – сказал он и произнес слово «Лидочка» так медленно, так неуверенно, что она, покраснев, спросила: «Вам не нравится мое имя?» Он слегка улыбнулся, ответил, что имя это очень ей подходит, и ушел в свою комнату, сухо извинившись.

В Новый год он не пошел на вечер в училище, конечно, потому, что ранним утром принесли письмо. Тетя Глаша вынула из ящика белый треугольничек, сразу увидала на штемпеле: «Проверено военной цензурой», – и крикнула радостно:

– Васенька!

А он вышел с намыленной щекой, без кителя, в нижней рубашке, взял письмо, тут же нетерпеливо раскрыл и прочитал его и вдруг крепко выругался вслух – видимо, забыв, что рядом тетя Глаша.

– Убило кого? – спросила она упавшим голосом. – Товарища твоего?

– Да… старшего лейтенанта Дербичева. Какой парень был – цены ему нет!..

И быстро ушел к себе, слышно было – затих, а когда теперь он лежал на диване, весь день не выходя из дому, и когда говорил о доброте, тетя Глаша чувствовала, о чем он думал, и в приливе непроходящей жалости к нему, к Лидочке, к неизвестному ей погибшему на фронте старшему лейтенанту спросила все-таки некстати:

– Письмо тебя давеча расстроило, Васенька?

А Валя сидела, усталая, вертела в пальцах рюмку, волосы упали на щеку. Возбуждение прошло, и в теплой комнате после мороза ее охватила такая сладкая истома и до того горели щеки, что хотелось положить голову на стол и отдаться необоримой дремоте. Легкая отдаленная музыка звучала в ушах, или, может быть, это казалось ей, веки смыкались, и все мягко плыло вокруг.

– Да у нее глаза спят! – громко сказал Василий Николаевич. – А ну-ка марш в постель!

– Нет уж! И не собираюсь! – Валя тряхнула волосами, выпрямилась. – Знаешь, в госпитале на дежурстве я привыкла дремать чутко, как мышь. Хочешь, я повторю твою последнюю фразу: ты говорил…

– О чем? – спросил Василий Николаевич. – О танцах, по-видимому?

– Ох, совсем в голове все спуталось! – Валя засмеялась. – Разве можно спрашивать сонного человека?

– Ты права, – сказал он. – Это ни к чему.

Нахмурясь, он задумчивым движением загасил папиросу в пепельнице, снова налил себе водки. Тетя Глаша пристально-осуждающе смотрела на рюмку, а Валя проговорила настороженно:

– Почему ты пьешь?

Он ласково взял ее за подбородок, заглянул в глаза:

– Вряд ли ты поймешь. Я пью за тех, кому не повезло.

Глава третья

Первый дивизион артиллерийского училища, в котором капитан Мельниченко командовал батареей, формировался две недели и только несколько дней назад приступил к занятиям. Сформированный из фронтовиков, артспецшкольников и людей из «гражданки», весь дивизион в первые дни имел разношерстный вид. Фронтовики, прибыв в глубокий тыл прямо с передовой, ходили в обхлюстанных, прожженных, пробитых шинелях, в примятых, выбеленных солнцем, вымоченных дождями пилотках: в бесконечном движении осеннего наступления некогда было менять обмундирование, старшины едва успевали догонять батареи.