Юрий Бондарев – Горячий снег. Батальоны просят огня. Последние залпы. Юность командиров (страница 202)

– Послушай, Женя, ты очень субъективен… Опгеделение агмии Флетчегом – это опгеделение бугжуазного теогетика… Что это? «Оживляемое бесчисленным множеством газличных стгастей тело, котогое искусный человек пгиводит в движение для защиты отечества». Это же явная егунда, извини…

– Наизусть шпаришь, Степа? – перебил его Полукаров, жадно затягиваясь папиросой. – Так что ж? Ты считаешь – у наших людей нет страстей? Считаешь, что все люди в армии должны быть святыми, херувимчиками с белыми крыльями?

Он замолчал и тут же выжидающе огляделся, как будто искал кого-то; курсанты из других батарей входили и выходили из курилки, не обращая на них внимания, потом рядом остановились Зимин и Карапетянц, затем вышел из курилки Борис в сопровождении долговязого сержанта Карпушина из второй батареи; сержант этот, быстро, небрежно причесываясь и дуя на расческу, с беспечным, игривым выражением рассказывал что-то Борису, и Борис с таким же видом игривого интереса переспрашивал его:

– Так и ушел? А она что?..

Полукаров покосился в их сторону, сказал внушительно:

– Нет, Степа, и в армии есть страсти, и они движут людьми! А страсть управлять людьми? А честолюбие? А ревность к чужому успеху, доходящая до ненависти! Нет, Степа, карась-идеалист ты, беспочвенный мечтатель, весь ты из умных книг! А как, по-твоему, Брянцев – реалист или идеалист? Или я?..

Нестеснительный Полукаров говорил это отчетливо тяжеловесно, артистический баритон его зарокотал в коридоре, привлекая внимание стоявших вблизи курсантов, и после его слов Борис, чуть переменившись в лице, все же насильственно-спокойно похлопал Полукарова по плечу.

– Долг прежде всего, а потом удовольствия, как говорят французы. Этого, Женя, не надо забывать. Я от рождения реалист, пусть будет тебе известно.

– Да? Разве? – с колючей вежливостью спросил Полукаров. – Укажи мне на человека, лишенного страстей и пороков. Наверно, это будешь ты. О библейская овечка с нежной серебряной шерсткой!

– Философствуешь, Женя, – тонко улыбнулся Борис. – Много громких слов, сотрясаешь воздух, милый. Что с тобой – нездоровится?

– А отстань ты… знаешь? – вдруг чересчур обозленно выговорил всегда невозмутимый краснобай Полукаров и, прекратив спор со Степановым, зашагал по коридору прочь, покачивая неуклюжей своей медвежьей спиной.

– Видел представителей нашей батареи? – смеясь, сказал Борис Карпушину и отошел вместе с ним в сторону.

– Ты понял, Степанов? А? – спросил Зимин, провожая спину Полукарова моргающими глазами. – Это что такое – ссора?

– Зачем он тут произнес речь? – с жаром отчеканил Ким Карапетянц. – Говорун, понимаешь! Все и так ясно. Два сапога – пара!

– Что ясно? Что ясно? Какая пара? – воскликнул Зимин и, поперхнувшись, подавился дымом, бросил недокуренную папиросу в урну, украдкой оглянулся – не улыбаются ли вокруг? – и еще раз со слезами заглянул в урну, мысленно проклиная себя за то, что начал недавно курить для солидности. – Жуть какая кислая попалась! Прямо невозможно!..

– Легкомысленно поступаешь. Одна капля никотина убивает лошадь, – строго сказал Карапетянц, пощипывая черные пробивающиеся усики, и поглядел в окно, за которым осенний ветер свистел в тополях, тосковал об ушедшем лете.

– Дурацкое значение имеет эта капля! – возмутился Зимин. – Ты понимаешь, что у нас происходит во взводе?

Зимин и Карапетянц были моложе всех в батарее, одногодки, всегдашние соседи по столу в учебных классах, но по определенным причинам все-таки «не сходились характерами»: Карапетянц жестоко осуждал любовь несерьезного Зимина к посылочкам, высмеивал эти посылочки, получаемые им из дому, и вообще поступал и делал все обдуманно. Он считал, что будущий офицер должен во всем отдавать себе отчет и знать, что за жизнь ожидает его, если война не исключена.

– Все посылочки в голове! Зачем задаешь несерьезный вопрос? – Карапетянц отмахнулся от Зимина, как от надоевшей мухи. – Не видишь разве? Зачем спрашиваешь, как наблюдатель? Несерьезно!

– Я не наблюдатель… – обиделся Зимин.

Как обычно, в личное время курилка битком набилась курсантами, здесь было особенно оживленно, хаотично звучали, перемешивались голоса; возле двери дневальный, охрипнув, кричал со страстной убедительностью:

– Товарищи, окурки на пол не бросать! Братцы, уважайте труд дневального! Сами будете на моем месте!

Но его никто не слушал. В начале личного часа Алексей вошел в курилку, столкнувшись случайно на пороге с Полукаровым: мельком посмотрели друг на друга, не сказав ни слова, и, соединенные теснотой и этой случайностью, отошли к окну, в относительно свободный уголок, там закурили. И Алексею показалось, что Полукаров ожидал какого-то вопроса от него или хотел сказать что-то, – стоял рядом, стряхивая пепел с кончика своей папиросы, наклонив большую лохматую голову. Опять на миг они встретились взглядами, и Полукаров мрачно проговорил:

– Вот что-то папироса не тянется.

– Сырой табак? Попробуй мои.

– Спасибо. Пострадаю со своими.

А вокруг становилось все теснее, все шумнее, дым синими пластами покачивался под потолком, и слышно было, как сержант Карпушин из второй батареи, высокий, с коротким вздернутым носом, подстриженный под ежик, с двумя медалями «За отвагу», втиснувшись от двери в толпу курсантов, по-разбойничьи вдруг свистнул в два пальца, выкрикнул луженым горлом:

– Эй, братцы, первая, прославленная батарея, хоть топор вешай! О чем речь? A-а, ясно – среди смертных герой дня! – захохотал он с дерзкой веселостью, заметив Алексея у окна. – А может, Дмитриев и орденок схлопочет? Ась?

– То есть? – спросил Алексей.

– Как «то есть», старшина? А ты невинницу из себя не строй! Чувствуем твои методы. Высоко вознесся! Психику словами не исправишь. Слова – не то. Ими не убедишь. Иногда надо дубинкой по голове, чтоб все на свои места стало!

Алексей швырнул папиросу в урну, подошел к Карпушину.

– Ты говоришь, словами человека не убедишь. А сам сейчас убеждаешь меня словами. Где же логика?

Сержант Карпушин скрестил на груди руки, крутые ноздри короткого носа зло дрогнули.

– Логика? При чем здесь логика? Исключить тебя из комсомола и из училища – вот и вся логика! Запомни еще – за клевету и к суду привлекают, ясно?

– Черт тебя знает, что ты за артиллерист! – усмехнулся Алексей. – Ни разу таких не видел.

– Ты брось эти штучки, старшина! Туману не напускай!.. Я-то как раз артиллерист, а не быстренький, как некоторые тут!..

– Не видно, – сказал Алексей. – В артиллерии не стреляют с закрытыми глазами. Прешь напролом, как бык.

– Ты мне словами памороки не забивай! Я-то уши развешивать не буду! Ничего у тебя не выйдет! – угрожающе заговорил Карпушин. – Учти: вся твоя карьера шита белыми нитками, хоть ты и до старшин долез… Лесенка твоя как на ладони… ясно?

– Слушай, Карпушин, – вмешался Полукаров, сделав брезгливое лицо. – Закрыл бы заседание юридической коллегии с перерывом на каникулы. Надоело слушать громовые речи!

– А ты-то что, Полукаров? Подкупили тебя вроде? – выкатил пронзительно-светлые свои глаза Карпушин. – Или уж не понимаешь, что тут за кулисами у вас делается? Может, всякие подробности рассказать, как люди жить умеют? И о Валеньке тоже знаем…

– Что именно? А ну-ка, объясни. – Алексей почувствовал, как холодеют, будто ознобом стягиваются, его губы. – Какое это имеет отношение?

– Имеет! – Карпушин хохотнул, повертел пальцем возле виска, показывая этим, что дело тут не без цели.

– Вот что, – еле сдерживая себя, глухо проговорил Алексей. – Если будешь галдеть тут еще, я тебе морду набью, хоть и на гауптвахту сяду. Все понял?

– Подожди, Алеша.

Сказав это, из окружившей их обоих толпы курсантов как-то лениво вышагнул, приняв бесстрастное выражение, все время молчавший Дроздов, положил руку на крутое, покатое плечо Карпушина и долго, детально рассматривал его всего – с головы до ног; и тотчас в курилке задвигались, зашумели, кто-то предложил накаленным басом:

– Толя, тресни ему по шее за демагогию! У этого парня – мыслей гора!

– А ну-ка, тихо! – остановил Дроздов и властно подтолкнул Карпушина нажатием руки в плечо. – Проваливай по-вежливому! И передай взводу, что первая батарея выгнала тебя из курилки к чертовой бабушке!

Тогда Карпушин, сузив веки, высвободил плечо из-под руки Дроздова, раздувая ноздри, попятился к двери, затем повернулся, со сдержанным бешенством начал протискиваться к выходу. Дроздов проводил его до самой двери, напоследок по-домашнему посоветовал:

– Если не успокоишься, сходи в санчасть. Там есть хорошенькая сестренка. В шкафу направо у нее валерьянка с ландышем… Будь здоров!

– А выпроводил ты его, Дроздов, напрасно, – заметил Грачевский, косясь на Алексея. – Потом объективно ничего не известно, видишь ли…

– У тебя куриная слепота, Грачевский, – ледяным тоном ответил Дроздов. – Очки носить надо.

– Слепота не слепота, а ты знаешь, где правда?

Зимин с негодованием заявил Грачевскому:

– Если не из нашей батареи, значит можно говорить все, что хочет! Просто безобразие!

Он повел сердитыми глазами – Алексей уже стоял в дальнем углу и чиркал спичкой по коробку, а спички выщелкивали фиолетовые искры; от движения руки прядь волос упала ему на висок. «Он волнуется?» – подумал Зимин, и в ту минуту дневальный с шашкой и противогазом через плечо появился в курилке, прокричал: