Юрий Бондарев – Алов и Наумов (страница 36)
Урок киноведения
Помню, тогда же мы смотрели «Затмение» Антониони, после чего должны были написать рецензию. Увидев мои «муки творчества», мама повезла меня в Дом творчества Болшево, где отец, Наумов и Зорин писали «Закон». Папа плохо себя чувствовал, в дополнение к этому угнетали ползучие слухи о негласном распоряжении смыть негатив «Скверного анекдота». Честно говоря, отцу было не до «Затмения», мрака хватало в жизни. Но он не подавал виду, мы устроились на балконе второго этажа, мама укутала папу пледом и оставила нас вдвоем. «Видишь ли, — начал папа издалека, словно нехотя, — это не наше кино. (Он имел в виду не наше с Наумовым.) Мы предпочитаем рассказывать человеческие истории на фоне Большой истории, а не на фоне пустынного пейзажа или серой стены». Папа замолчал, и мне показалось, что разговор закончен. Но он заговорил снова: «Есть в фильме один эпизод — „На бирже“, который мы могли бы снять. Помнишь, истерию безликой толпы. Люди кричат, лица искажены, они толкают друг друга, лезут по головам, чтобы что-то продать, что-то купить. Они делают деньги. Вдруг из репродуктора сообщение: в связи с кончиной старейшего брокера объявляется минута молчания. Минута абсолютной тишины длится в реальном времени, что для фильма очень долго, а на контрапункте с предшествующим ей ревом бесноватых тем более. Но минута иссякает, и толпа приходит в движение, снова в ход идут локти, кулаки, поднимается оголтелый крик — люди покупают, продают, делают деньги. (Папа помолчал.) Ты говоришь, некоммуникабельность между героями Моники Витти и Алена Делона?! А по-моему, в эпизоде биржи эта некоммуникабельность намного страшнее. Человеческая жизнь равна минуте тишины. Деньги — главная ценность мира».
Репетиция. «Тегеран-43» 1980 год
Отец был очень проницательным человеком, он безошибочно оценивал людей и, мне кажется, предвидел, что конец брежневского застоя не станет тождеством свободы личности, свободы творчества. Желание стать свободным и смелость быть свободным (в поступках, мыслях, творчестве) не совсем одно и то же.
Чем старше я становилась, тем мы с отцом становились ближе. Я ходила с родителями в Дом кино, на театральные премьеры. У Алова и Наумова был опыт театральной постановки — «То-от, другие и майор» венгерского драматурга И. Эркеня в «Современнике» — на мой взгляд, успешный. И пьеса была им близка, напоминала «Село Степанчиково и его обитателей» любимого ими Достоевского о власти параноика.
Благодаря отцу я была знакома со многими известными людьми, большинство из них были «дядями» и «тетями» — так было принято обращаться к старшим. Были встречи уникальные, даже для отца и Наумова. Например, с Генрихом Бёллем, которому они показали «Скверный анекдот» во время его приезда в Москву. Показ был санкционирован в ЦК КПСС, где было решено использовать его для идеологической дискуссии между Западной и Восточной Германиями, между Генрихом Бёллем и писательницей-коммунисткой Анной Зегерс. Однако дискуссии не вышло, фильм понравился обоим писателям.
Помню, как слушала Галича. Многие его в то время слушали на магнитофонах, а я еще видела — большого раненого человека. Отважного гения. Жертву режима. Такие эмоции на всю жизнь.
Помню закрытый показ пьесы Леонида Зорина «Дион» в Театре им. Вахтангова о наивном мудреце то в фаворе у властей, то в изгнании. «Римскую комедию» (другое название «Диона») уже закрыли в Ленинграде, где в БДТ ее поставил Товстоногов. Вахтанговцы впервые играли спектакль на зрителях, среди которых были «вершители», и не знали, что ему уготовано — жизнь или полка.
И таких примеров много. Талантливые люди не могут быть рабами, они сопротивляются, когда их душат. Я счастлива, что была знакома с такими людьми.
«Я брежу его добротой»
«Я брежу его добротой», — сказал об отце трогательный, взволнованный до слез Сергей Иосифович Параджанов в документальном фильме «Алов». Сейчас, когда нет Параджанова, нет Чухрая, Самсонова, Швейцера, Бондарчука (все они давали интервью для фильма об отце), когда доброта стала дефицитом, эти слова звучат еще более пронзительно и обреченно.
Конечно, личность отца не исчерпывается этим качеством. Много замечательных, от сердца идущих слов написано о нем в этой книге. Спасибо всем, ушедшим и живущим друзьям и коллегам, выдающимся людям нашей культуры.
Замечательный драматург и прозаик Леонид Генрихович Зорин через 30 лет после ухода отца сказал мне: «Боль не проходит. Редкий был человек твой папа, мой друг! Цельный». Надолго засело у меня в голове это рядовое слово, слишком простое для великого мастера диалога, знающего цену слову, знающего, что слово единственно. Сидело занозой, а потом вдруг зазвучало музыкой. Но, только начав писать эти воспоминания, по филологической привычке я заглянула в словарь синонимов и теперь всем советую, потому что синонимов обнаружилось свыше четырех десятков, они неблагозвучны, но мне подходят. Цельный — сделанный целиком, монолитный, поэтому неделимый, то есть завершенный, доведенный до конца, следовательно, обладающий внутренним единством и самодостаточный.
Вот такой мой отец Александр Алов — солдат, кинорежиссер, русский интеллигент.
Из последних фотографий. 1983 год
«Все мы родом из детства». Я ставлю здесь точку, хотя мои шестнадцать — это лишь половина срока, отпущенного нам с папой для самого прекрасного общения, которое только возможно между любящим отцом и любящей дочерью. Конечно, наше взрослое общение продолжалось… Для меня оно продолжается по сей день. Знаешь, папа, у меня все хорошо. Спасибо тебе за все.
Фильмография
«Тревожная молодость»
Киевская киностудия, 1954 (по роману Владимира Беляева «Старая крепость»)
Авторы сценария: Владимир Беляев, Михаил Блейман
Оператор: Александр Пищиков
Художник: Владимир Агранов
Композитор: Юрий Щуровский
В ролях: Александр Суснин (Василий Манджура), Михаил Крамар (Петька Маремуха), Тамара Логинова (Галя Кушнир), Николай Рыбников (Котька Григоренко), Сергей Гурзо-ст. (Яшка Тиктор), Николай Крючков (большевик Тимофей Сергушин), Григорий Гай (Никита Коломеец), Борис Бабочкин (секретарь ЦК КП(б) У), Юрий Лавров (Печерица)
Репетиция. В центре — Владимир Наумов. Михаил Крамар (Петька Маремуха, слева) и Александр Суснин (Василь Манджура)
Эпизод в гимназии. Александр Хвыля в роли сотника
Бурный темперамент и строгая достоверность в воссоздании эпохи, чувство целостности и богатство деталей, которые тонко подмечают и передают режиссеры, — этим сразу привлекла «Тревожная молодость». Быт был воскрешен на экране так точно и живо, с таким обилием колоритных подробностей, что порой кажется, будто бы фильм снимали непосредственные свидетели событий тех лет.
Тамара Логинова (Галя Кушнир)
Сергей Гурзо (Яшка Тиктор, слева) и Николай Рыбников (Котька Григоренко)
Николай Крючков (комиссар Сергушин) и Леня Цыпляков (Василь в детстве)
Трилогия Алова и Наумова («Тревожная молодость», «Павел Корчагин» и «Ветер») — насквозь, до основы пленки и от ракорда до ракорда советское, мобилизованное и призванное искусство XX съезда, прямо наследующее классический историко-революционный фильм 30-х, «Максима», «Чапаева». А уж изменения поэтики, и экспрессивность, и нервность, и чуть-чуть надрыва — как же иначе? Мало ли пронеслось над страной с максимовски-чапаевских времен?
Старая крепость
Николай Рыбников (Котька Григоренко)
Юрий Лавров (Зенон Печерица)
Агитконцерт — «Чарльстониада, или Что буржуям надо»
Все три фильма, сделанные Аловым и Наумовым, посвящены комсомолу, людям, которые находятся в том счастливом возрасте, когда у человека складываются убеждения, когда он, полный нерастраченных сил, начинает жить. В картине «Павел Корчагин» режиссеры выдвинули на первый план исконные права кинематографа на свою особую, лишь ему присущую выразительность. Они… сумели добиться… возрождения некоторых приемов кинематографа — и в точке зрения аппарата, и в принципах освещения, и во внутрикадровой композиции, какие давно уже (и напрасно!) признавались старомодными или даже архаичными.
Они (Алов и Наумов) восстанавливали в правах киностили конца 20-х — начала 30-х годов, они жаждали вернуть кинематограф кинематографу. <…> В то время как в среднем прокате цвела театральность… <…> два молодых режиссера рванулись куда? В незабываемое прошлое! В резкую веселую, графичную ритмику, в «монтаж аттракционов», где если и нет психологизма, зато есть динамика и чистота и где летит кувырком вся декоративная, тяжеловесная фактура. Теперь, ретроспективно, вы угадываете в «Тревожной молодости» основные черты стиля Алова и Наумова:
— ненависть к охотнорядству, к тупой плоти, к опереточному самодовольству сытости… то самое, что потом, в «Ветре», даст парадоксальную и нелепую фигуру проститутки, вываливающейся в революцию прямо из кортежно-кружевных бонтонов, а еще позднее, в «Мире входящему», выявится у Алова и Наумова хрустом разбитой посуды под колесами войны, исковерканными вещами, развеянным, раскромсанным бытом — эти мечтатели всегда не любили быта;
— упоительное, несколько абстрактное движение, которое противостоит этому нелепому миру вещности: ветер в глаза, смерть на бегу, на ходу, на скорости, когда не чувствуешь веса своего, когда остается одна эта, взмывающая, яростная сила духа.