Юрий Бондарев – Алов и Наумов (страница 35)
В качестве иллюстрации «сюжет» с Владимиром Евтихиановичем Баскаковым, который в пору закрытия «Скверного анекдота» был первым заместителем председателя Госкино. Человек он был умный, образованный, кандидат искусствоведения, писатель, фронтовик, но очень вспыльчивый. И вот во время «решительного разговора» по поводу «Скверного анекдота», который проходил в его кабинете, он, распаляясь, дошел до эпизода с мухой, которую в конце фильма ловит Пселдонимов, а изловив, прихлопывает. Все вокруг думают, что это не муха, а сам Пселдонимов, «чиновник без чина».
— Это что еще за метафора? — грозно вопрошал Владимир Евтихианович. — Это на кого вы намекаете? Ведь вы кого-то имели в виду?
Наумов, проявив вышеупомянутую невоздержанность в острословии, тут же ему и ответил:
— Вас, Владимир Евтихианович. Вас.
Мол, чиновников, без чина, с чинами — неважно. Картину, как известно, закрыли. Прошло десять лет, я работала в НИИ теории и истории кино. Баскаков был директором, защитил докторскую. В разговоре с отцом я обмолвилась об этом, и он меня спросил, как называется диссертация. Говорю: «Леворадикальные тенденции в современном буржуазном кинематографе» или что-то в этом роде. Папа удовлетворенно хмыкнул и не без гордости за свою проницательность сказал: «Я всегда чувствовал, что в душе он левак». В тот раз и в других похожих ситуациях я убеждалась, что отец не таил зла на людей, которые «держали и не пущали», закрывали и уродовали их (и не только их!) фильмы. Он понимал, что это были люди-функции. Другое дело, что сам он никогда бы не оказался на их месте.
С отцом. Киев. 1954 год
Ирония как воспитательный прием
Наумов был и есть великий пересмешник, мистификатор. Ирония отца была иной: мягкой и конструктивной. В детстве я ее не всегда могла оценить, но никогда не обижалась. Ирония была не обидной. Встречая меня после летней разлуки, папа, оглядывая тощего подростка с ног до головы, произносил, нарочито окая: «А ну-ка, сынку, поворотись-ка! Экой ты смешной!» Почему сынку? Почему смешной? Выдали мне «Тараса Бульбу», прочитала, все встало на место. Вообще, не читать в то время было невозможно. Надо было знать, откуда все эти с иронией произнесенные цитаты: «Гвозди бы делать из этих людей…», «Я князь-Григорию и вам фельдфебеля в Вольтеры дам», «Барон рассвирепел и впал в ничтожество», «Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно…» — здесь обычно ставилось многоточие. Или: «Валя, Валентина, что с тобой теперь?..» — это, понятно, когда я заболевала.
Кроме того, дома читать было что. Папа собирал библиотеку, она сама собиралась. В 1963 году Алов и Наумов возглавили Объединение писателей и киноработников на «Мосфильме». С Объединением сотрудничали Айтматов, Бакланов, Бондарев, Полевой, Тендряков, Трифонов, Леонов, Катаев, Шатров, Зорин, Гребнев, так что книги в дом текли рекой. Появление новой книги часто сопровождалось так называемым «партийным заданием»: «Прочти, потом расскажешь». Так что выбор филфака был предопределен.
С отцом. Необъяснимо мало фотографий, где мы вместе… 1965 год
Специально папа меня не воспитывал. Воспитательные монологи были прерогативой мамы. Как актрисе маме нужна была аудитория, поэтому воспитание обычно начиналось во время ужина, когда семья собиралась вместе. Профессиональная привычка к дублям подчас делала мамины монологи бесконечными. И вот однажды, выйдя на новый виток, мама заметила, как папа подмигивает мне с иронией и сочувствием. «Алов! — вскричала она. — Как тебе не стыдно? Сам ты дочь не воспитываешь!» «Воспитываю!» — не поднимая глаз от тарелки, ответил папа. «Как?» — мама аж задохнулась от негодования. «Своим примером», — скромно сообщил папа. Все развеселились, сценка удалась.
Тут надо понимать, что все эти диалоги произносились вроде бы серьезно, но в то же время были игрой. Мама как актриса разыгрывала этюд «Воспитание дочери», а папа как драматург и режиссер находил для финала неожиданный поворот.
Мне кажется, папе было неловко (и, само собой, некогда) воспитывать меня назиданиями. Помню, когда я, повзрослев, впала в юношеский нонконформизм и заявила, что вступать в комсомол ни за что не буду, аргументируя этот демарш Солженицыным, культом личности, гонениями на диссидентов и т. д., у меня состоялся с папой короткий разговор. Думаю, по требованию мамы. Он торопился на «Мосфильм» и буквально в дверях, как бы невзначай, сказал: «Поступай, как считаешь нужным, только помни: правд существует много — маленьких, сиюминутных, удобных, преходящих. Истина одна (он многозначительно посмотрел в потолок), и надо всегда стараться соизмерять свои поступки с этой максимой». Вдруг в глазах его подпрыгнули давние знакомые — веселые чертики: «Ты понимаешь, о чем я?» И был таков. Над нами, на последнем этаже, жил писатель Ефраим Севела, который в этот момент отъезжал в Израиль навсегда. Подумав, я пришла к выводу, что речь, наверное, все-таки шла о том, кто выше. Но затесавшийся между нами и Богом Севела со своей правдой не мог папу не развеселить.
«Легенда о Тиле». Холодно.
Меня часто спрашивали журналисты, верил ли отец в Бога? Твердо знаю воцерковленным он не был. Но, как всякому интеллигентному, образованному человеку, идея Бога ему импонировала. Говорят, случай — второе имя Бога; для отца — это сейчас я так думаю! — у Бога были и другие имена: совесть, справедливость, воздаяние. В доме была Библия и, естественно, он к ней обращался. В каждом фильме Алова и Наумова есть изобразительные или текстовые отсылки к Книге книг.
Ну а что касается личного примера, то это абсолютная правда. Когда ты видишь отца, который самоотверженно работает, когда ты видишь его талантливые и смелые фильмы, когда понимаешь, что он «каждый день на бой…», ты не можешь не становиться лучше. Не имеешь права.
И снова «Тиль». Алов и Наумов выглядят довольными. Справа (стоит) художник по костюмам Лидия Нови
Редкие минуты отдыха. С Евгением Леоновым — Ламме Гудзаком
«Позвольте вам заметить…»
Помню премьеру «Скверного анекдота» в старом Доме кино на улице Воровского. Мне исполнилось шестнадцать, и это была первая папина премьера в моей жизни. Такое не забывается: улица запружена народом, давка, конная милиция. Люди, с билетами и без, шли «на прорыв». Слухи о новой картине Алова и Наумова и о том, что ее закрыли или вот-вот закроют, распространились по Москве со скоростью, достойной соцсетей нашего времени. Зал был забит, зрители сидели на полу в проходах, стояли по всему периметру и даже в дверях. Когда перед началом просмотра попросили закрыть двери, оказалось, что сделать это невозможно: не сумевшие втиснуться в зал хотели хотя бы слышать. Неподалеку от меня сидела актриса Екатерина Савинова; через полчаса после начала фильма она стала пробираться к выходу, поднимая весь ряд и громко возмущаясь: «Это сумасшедший дом. Они сумасшедшие. Я видела. Я знаю». Из темноты раздался голос: «Катя, мы тут все сумасшедшие». Кто-то зашикал, кто-то захлопал.
Сказать, что фильм попал в яблочко, было бы неверно. Фильмы и «книги имеют свою судьбу — сообразно тому, как принимает их читатель». В нашем случае — зритель. Но то, что Достоевский в интерпретации Алова и Наумова задевает за живое, очевидно из непримиримых споров того времени и последующих времен. Убеждена, что «Скверный анекдот» (как и «Мир входящему») нужно отмечать рейтингом «16+, смотреть обязательно». После революции безграмотные народные массы учили русский язык по азбуке, выписывая: «Мы — не рабы, рабы — не мы». Об этом «Скверный анекдот» — о сопротивлении рабству.
Партийные начальники приняли картину целиком на свой счет и отправили на полку на двадцать два года. Вышел «Анекдот» в 1987-м. У нас с мужем была приятельница, директор кинотеатра в Лужниках. Она, по-моему, первой взяла картину для проката. Я позвонила Владимиру Наумовичу и попросила приехать, сделать вступительное слово. Он сначала отнекивался, мол, никому это не нужно, сослался на новое обсуждение в Союзе кинематографистов, которым «сыт по горло». Но все-таки приехал и был буквально сражен длиной и разноликостью очереди, растянувшейся на все Лужники.
И снова фильм быстренько убрали из проката. В списке ста отечественных фильмов для обязательного изучения в школе его тоже нет. Нет ни «Мира входящему», ни «Скверного анекдота» — зачем будущих граждан страны утруждать мыслью? А между тем фильм жив, он есть в Интернете и собирает своих зрителей.
Прирожденный мастер
В середине 1960-х папа заболел. Началось «вдруг», как говорится, на ровном месте: левая рука и нога перестали слушаться. Начались больницы, врачи, обследования, неутешительные прогнозы. У папы появилась палочка, на которую он опирался при ходьбе. Его обследовали, лечили традиционными и нетрадиционными методами — не помогало.
Во ВГИКе. 1982 год
В это время мы с папой очень сблизились. Я училась в специализированной гуманитарной школе, у нас был педагог по литературе, образованный и энергичный Феликс Абрамович Нодель. Он «изловил» «Скверный анекдот» в каком-то полузакрытом ДК (Доме культуры) и отвел нас всем классом. Потом пригласил папу в школу. Литература, театр, кино, Достоевский, режиссура — о чем только его не спрашивали мои одноклассники! Беседа, назначенная на «после уроков», продолжалась всю вторую смену, а потом класс провожал нас через Краснопресненский парк к 23-му трамваю. Вопросы не иссякали, а папа отвечал, спокойно, доброжелательно, внятно, говорил, как со взрослыми, подтрунивал. Надо было ему раньше пойти во ВГИК, он был прирожденным мастером. Никогда не давил, всегда говорил «мне кажется», «подумайте о том-то и том-то», «я бы попробовал вот так». Но пошлость и безвкусицу пресекал. Впрочем, не обидно.