Юрий Бедзик – Великий день инков (страница 33)

— Не очень приветливо нас встретили, Кирилл Трофимович, — сказал Крутояр. — Меня не покидает чувство, будто нас пленили. Эскорт такой, что и не вырвешься.

Бунч тоже заметил, что индейцы бросали на них подозрительные, а то и просто враждебные взгляды.

Скоро стало известна и причина нервозности хозяев поселка. Несколько дней назад семнадцать молодых воинов племени вернулись из каучуковых разработок, где они надеялись наняться на работу. Но на работу их не взяли, потому что трудности с перевозкой добытого сока заставили хозяина плантаций сократить разработки. Индейцы восприняли это как личное оскорбление и теперь готовы были излить свой гнев на первого попавшегося белого.

Тумаяуа шагал спокойный, с надменным выражением лица. Воинственный настрой индейцев будто не касался его.

Толпа вышла на просторную площадку, к большой хижине вождя. Стены ее были из толстых бамбуковых палок, кровля — из пальмовых листьев.

На шум толпы из хижины вышел высокий пожилой индеец с тремя пышными перьями попугая в волосах и широким поясом на бедрах. Пояс был сделан из полосок плотной материи и чем-то напоминал кожаную юбку шотландских стрелков.

Крутояр сразу же уловил нечто общее в лице касика и Тумаяуа. У вождя было такое же продолговатое лицо, острый подбородок и большие темные глаза. И еще поражал его рост. Касик, как и Тумаяуа, был на голову выше других мужчин племени. Гордая его голова, с ястребиным носом на лице, величественно поднималась над толпой. "Моего роста, — подумал Крутояр. — Не за рост ли его и избрали вождем племени?"

Тумаяуа подходит к касику, прикладывает к груди обе руки и низко наклоняет голову в знак глубокого уважения. Вся церемония встречи происходит в торжественной, невозмутимой тишине. Десятки глаз с каким-то детским очарованием следят за движениями молодого проводника. Но вот взгляды обращаются к вождю.

Палех стоит, как в гипнотическом сне. Вдруг он начинает медленно опускаться на землю. Сел. Плавным жестом приглашает сына и его друзей сделать то же самое. Тумаяуа садится впереди Крутояра и Бунча напротив отца. Уверенно, свободно, с чувством достоинства. Он говорит, что это его белые братья, они приехали на большом корабле из-за моря, они дважды летали в животе сказочной птицы. Тумаяуа просит проявить к ним уважение и любовь, накормить их и дать им пристанище на ночь. Это друзья его народа, они не любят Черного Себастьяна, они желают счастья племени арекунов. Юноша несколько раз повторяет каждое предложение, затем смолкает и внимательно, пристально смотрит в темные глаза своего отца. По индейскому обычаю он ждет, пока его слова дойдут до сердца старого касика и пробудят его кровь.

Отец только мерно покачивает головой, что-то думает. Наконец он встает и обнимает своего сына. К нему подходят путешественники, и он с необыкновенной джентльменской учтивостью протягивает им руку. Крутояр дает ему подарки: большой красный платок и несколько ножей. Палех берет подарки, ощупывает материю, пробует кончиками пальцев остроту лезвий и отдает все это воину из свиты.

Теперь лицо касика повеселело, морщины разгладились, глаза стали мягкими и будто светлее. Касик Палех приглашает гостей к себе в хижину — просторную, полутемную, напоенную кисловатым запахом маниоковой муки и прелой листвы.

Гости заходят внутрь. Они во "дворце" его величества вождя и главнокомандующего племени арекуна Палех. Это что-то да значит! Во дворце вождя! Они могут осматривать внимательно его оружие, украшения, постели, могут открывать для себя тысячи неожиданных вещей, о которых раньше и понятия не имели.

Великий вождь Палех, сын Япу, человек, находящийся в таинственных отношениях с добрыми духами сельвы, воды и воздуха! Какой же он на самом деле? Чем живет его душа? Как ведет себя он в кругу близких и родных?

Во-первых, поражает уют и покой. Тихий, мягкий, почти санаторный покой. Ни крика, ни громких разговоров, ни волнения. Здесь, пожалуй, никому не разрешается бегать, суетиться, кричать. Здесь — дворец вождя Палеха!

— Сразу в сон клонит, — говорит Олесь, устроившись на твердой соломенной циновке.

— Примитивная, честная гигиена, — отзывается Крутояр, садясь тоже возле сына.

— А мне уже и есть захотелось, — сказал Бунч, оглядываясь по просторному, безлюдному жилищу, будто выискивая себе что-то питательное. — Как вы думаете, Василий Иванович, здесь кормят иностранцев?

— Не бойтесь, Кирилл Трофимович, это очень почтительный и гостеприимный народ. Только было бы чем угостить.

Глаза Крутояра привыкали к темноте, он внимательно смотрел по сторонам. Хижина была построена из бамбуковых жердей, скрепленных вверху и внизу крепкими лиановыми веревками. В центре крыши зияло отверстие, очевидно для дыма. На земле стояли глиняные горшки, сковородки, мешочки с маисовыми зернышками. На полках, прибитых к столбам, темнели глиняные кувшины, очень похожие на древнегреческие амфоры. Там же лежали табачные листья. На одном из столбов висели чучела птиц со связанными лапами. Везде на полу белела рассыпанная маниоковая мука. Над входом были развешаны сетки, луки, копья, топоры.

— А где большой касик? — спохватился вдруг Крутояр.

Тумаяуа без тени юмора объяснил, что отец занят очень важным делом, которое он никому не доверяет. Он пошел ловить для гостей курицу. Крутояр, поняв смысл этого события, только сдержанно улыбнулся и затем осторожно, чтобы не обидеть юношу, объяснил друзьям, что курица — ценный деликатес в питании туземцев. Убивать кур разрешено только посвященным в это ритуальное священнодействие людям.

— Он будет готовить ее сам? — спросил Бунч.

— Нет, вместе со старшей женой, — сказал Тумаяуа, сохраняя на лице строгую, величественную строгость.

— Тогда это дело долгое, — сказал Крутояр. — Есть время поговорить о наших делах.

Самсонов поднялся с мата. Он считал, что лучше было бы сейчас пойти по поселку и поговорить с людьми. Может, кто-нибудь слышал что-то о "смелом голландце".

Его предложение сразу же приняли, и вся группа в сопровождении Тумаяуа отправился на небольшую предобеденную экскурсию.

Туземцы встречали их с интересом, гостеприимно, иногда настороженно. Они были рады помочь белолицым, но, к сожалению, ничего не могли сказать подходящего. Они не слышали ни о каком иностранце, не видели ни его сына, ни его самого.

Крутояр мрачно смотрел на хибарки, на истощенных людей, и в сердце его рождалось чувство тоски. Где искать голландца? Где сказочная тропа инков, о которой он столько мечтал по ночам?

Наконец они вернулись в хижину Палеха. Бунч подсел к профессору.

— Я думаю, Василий Иванович... — начал осторожно, пряча глаза у себя на коленях, — что мы здесь ничего не найдем.

— Наверное, да, — сухо отрезал Крутояр. — Ни следа!

Бунч трудно засопел.

— Так когда же назад? Завтра?

— Да, Кирилл Трофимович, завтра.

— Надо поговорить с Палехом. Без проводника мы не справимся.

— Тумаяуа пойдет с нами.

Между тем в хижине готовились к торжественному обеду.

Невысокого роста женщина расстелила перед гостями мат и начала выставлять блюда. У нее были узкие темные глаза, большой рот с припухшими губами и смолисто-черные волосы, ровно спадающие на лоб до самого надбровья. Индианки скрепляли свои волосы зубами хищной рыбы пираньи.

В руках женщины, во взгляде, во всей ее позе проступала неподдельная застенчивость. Прислуживая за обедом, она каждый раз отводила глаза, когда на нее смотрел кто-то из гостей. Улыбка неловкости скользила по ее губам.

Когда она принесла блюда, Самсонов даже крякнул от радостного удивления. Стол индейского вождя действительно поражал щедростью. Здесь была жареная рыба, печеные попугаи с бананами. В глиняном горшке гостей ждала густая затирка "цяпу" из маниоковой муки. На больших пальмовых листьях лежали куски вареного мяса тапира и запеченные куски дикого кабана.

Все принялись за еду. Проголодавшимся гостям грубые, невкусные блюда индейского касика показались роскошным лакомством. Не прикасался к ним только сам хозяин дома. Он сидел сонный, отяжелевший, с какой-то глухой печатью грусти и безнадежности на лице. Из дальнейшего разговора путешественники узнали, что великого вождя Палеха мучает лихорадка. Кроме того, он был подавлен событиями последних дней.

— Двадцать воинов нашего племени погибли от стрел людей апиака, — сказал он и, запустив пальцы в густые черные волосы на голове, стал безжалостно раздирать себе кожу.

Он рассказал о том, как добросердечные люди племени арекуна, поверив миролюбивым заверениям Ганкаура, отправились к нему со щедрыми подарками. Жестокие апиака напоили гостей водкой и потом безжалостно убили их. Двадцать молодых ребят не вернулись домой. Лишь на третий день апиака повесили на деревьях возле реки обезображенные трупы.

Вождь вытащил трубку и стал набивать ее табаком.

— Вы чем-то провинились перед Ганкауром? — спросил Крутояр.

— Люди арекуна никому не доставляют обиды, — вздохнул Палех. — Люди арекуна хотят сеять маниок, ходить на охоту и жить со всеми в согласии. — Вождь глубоко затянулся дымом. — Черный Себастьян гневается на нас за то, что мы в прошлом году во время больших дождей приняли у себя голодных каучеро и кормили их женщин и детей. Черный Себастьян ругал меня, кричал, что застрелит...