Юрий Азаров – Соленга (страница 47)

Парфенов (нервно): Значит, мы все ничего не понимаем, а вы один все знаете?

Я: Я этого не сказал. Я мог бы согласиться с замечаниями, но они не так делаются, как надо. Вы мне говорите про звонок, конечно же, здесь мой просчет, но мною решалась более важная задача, главная для ребят, вы даже не спросили у меня, какую же я им тайну открыл, к каким истинам их подвел. Если хотите, я им после этого вашего павловского звонка, когда слюна бежит и есть хочется, рассказал то, о чем все время думал. Вы мне скажете: если это так важно было, так можно было найти другое время поговорить. А я вам отвечу: не было у меня другого времени. Это было самое подходящее время. Я уловил этот, может быть, единственный случай, когда все накалилось в классе, так прекрасно накалилось. Для ребят и для меня это ваше посещение — и праздник, и экзамен, в котором поверялся смысл жизни. Я — молодой и неопытный учитель. Но есть у меня такие вещи, за которые я буду стоять, чего бы это мне ни стоило.

Память вырвала именно этот ряд отношений: учитель — школьный администратор — инспектор. Не случайно. Инспектор в сегодняшнем школьном деле — фигура номер один. От его культуры зависит, как чувствуют себя учитель и школьный администратор (директор и завуч). Приходят на ум исторические параллели: Ушинский, Ульянов — инспекторы, на них лежала ответственность за все устройство вверенных им учебных заведений.

За четверть века работы с детьми я встречал талантливых директоров и учителей. И не встретился мне талантливый инспектор (роно, гороно, облоно), который выдвигал бы свою методику или пробивал методику учителя-новатора.

Зато встречались среди инспекторов различные категории: здесь были и эрудированные придиры, и заносчивые дидакты, и безразличные добряки, и умелые мастера писать справки, и великолепные краснобаи, и коварные педанты, и снисходительные милые инспектрисы, и случайно оказавшиеся на этой должности — просто других мест не оказалось в районе. Они были разными людьми и одинаково неважными инспекторами. В них было что-то посредническое, унифицированное, вспомогательное. Они заискивали перед директорами (все же их статус был ниже директорского), покрикивали на учителей, почти никогда не общались с детьми, разве что-нибудь уточнить для составленной справки. Не думаю, что в инспекторы специально кто-нибудь отбирал усредненных, неярких людей. Просто так складывалось. Творческий педагог не шел в инспекторы. Он становился либо завучем, либо директором. Если творческий педагог и попадал на эту должность, то через какое-то время приобретал те всеобщие черты казенного инспектора, от которого за версту несло канцелярщиной, педантизмом.

Они, инспекторы, при всех своих разных характерологических свойствах, в общем-то прекрасные, наверное, в общежитии люди, на моих глазах, как правило, дружно объединялись, когда на горизонте показывался педагог-новатор.

Грустно это. Инспектор в школе — представитель государства. Направляющая и контролирующая сила. Ему бы в первую очередь научиться отличать подлинное новаторство от мнимого, авторитет от авторитарности, творческую методику от догматической. Тогда бы он через завуча, возможно, и сумел бы творчески помогать школе.

Завуч. Еще одна педагогическая проблема. Много лет, как известно, спорят на страницах газет о процентомании, о методах преподавания, о перегрузке, о факультативах, о здоровье детей, о чрезмерном переутомлении к пятому и шестому уроку и т. д. И я не помню, чтобы в связи с названными вопросами была поставлена проблема завуча. Именно завуч в современной школе несет прямую ответственность за дозировку домашних заданий, за документацию, связанную с учетом качества знаний, и за методику преподавания. Завучи, как правило, трудолюбивые, предельно ответственные и исполнительные работники. Но их положение не из легких. Они чистые исполнители: нужна успеваемость — пожалуйста, нужно проверить методику — готовы экспериментировать, нужно закрыть методику — тоже пожалуйста.

Завуч не диспетчер (у вас завтра контрольная, а у нас «окно», а вы, будьте добры, заполните журнал), он генератор технологии учебного процесса, педагогической культуры.

И таковым он становится при поддержке инспектора. Я вспоминаю Софью Николаевну, Парфенова, Фаика, Нечаева. Как это ни странно, они были объединены общими методами и общей идеологией. Я теперь понимаю и тогда, много лет назад, интуитивно чувствовал, что Софья Николаевна пыталась вырваться из нечаевско-парфеновской ограниченности. Но что-то ей не позволяло этого сделать до конца. И потом я часто сталкивался — прекрасный творческий человек вдруг, став инспектором, предавал себя прежнего, становился догматиком-формалистом. И что-то, как правило, крепко его держало в путах.

За тридцать лет моей педагогической работы я встречался с многими талантливыми учителями. Они все были озабочены производством развитых форм общения. Каждый из них разрабатывал свою систему средств и приемов развития детской активности. Как жаль, что их усилия не были объединены! Как жаль, что такая сильная организация, как Академия педагогических наук, не только не объединила их, не только не помогла им осуществить свои замыслы, но и сделала немало усилий, чтобы их достижения и находки были преданы забвению.

Ночью я кружил возле дома Маркасовых. Свет горел в окнах, где, по моим предположениям, должна была находиться Софья Николаевна.

Улицы были светлы и пустынны. Я ходил возле дома Маркасовых и не решался постучать в окошко, чтобы вышла Софья Николаевна, чтобы состоялся у меня тот разговор, который должен был состояться в школе. Тогда, в школе, что-то помешало нашему разговору. Я так с нею и не заговорил. А она, по-моему, ждала. Собирала свои бумажки, перекладывала их с места на место, и я понимал, что это ее перекладывание бумажек бессмысленно. Мне казалось, что она ждет от меня каких-то извинительных слов. Она поглядывала на меня, совершенно спокойно поглядывала, точно говоря: «Ну что же ты, милый, медлишь, я жду». А я не понимал ничего. Точнее, что-то мне будто и подсказывало: надо вроде как унизиться перед Софьей Николаевной, унизиться, чтобы все хорошо для меня было, надо было как-то очень просительно сказать Софье Николаевне: «Помогите мне, очень вас прошу». А в другом кусочке моей головы теплилась и другая мысль: «Как же она может так поступать? Она же сама здесь мерзла, тоненькая и простуженная вся, одинокая и брошенная…» Как же она не помнит всего этого. Не помнит, как шла впервые по морозной Соленге восемь лет назад, не помнит, как Ириней ей помогал нести чемодан, и как Парфенов шел, все пытаясь выхватить чемодан, гнал Иринея домой, а она, Сонечка, так тогда не хотела, чтобы Ириней уходил, так боялась остаться наедине с Парфеновым. Не может быть, чтобы Сонечка, став Софьей Николаевной, забыла про первые дни своего приезда в Соленгу. Я непременно должен был с нею переговорить. Должно же выйти из меня наружу то недосказанное ей, что осталось необнаруженным и в кабинете, и в классе, и в коридоре школьном, когда я с нею прощался сегодня.

Я кружил возле дома Маркасовых, а свет все горел и горел в двух крайних окнах, где, по моим предположениям, должна была находиться Софья Николаевна, а потом взошел я на порожек дома Маркасовых, да не решился постучать в окошко. Побежал обратно. Зашел к Саше Абушаеву, он так обрадовался, у него гости были по случаю его женитьбы на Дусе, свадьбы как таковой не было, а выпивка продолжалась, и Саша встретил меня как дорогого гостя, за стол на самое почетное место усадил, всем сказал, что я самый дорогой человек, так и сказал «дорогой», и стакан водки налил, полный налил, и ко мне с Дусей подошел. «Сыграй и спой что-нибудь», — сказал я. И Саша взял гитару. Он спел страшную песню о том, как один человек предал другого человека. Убил его и закопал. И никто не знал, где похоронен этот человек. Только мать догадывалась, где спрятано тело сына. И нашла мать тело. И прокляла убийцу. И простила убийцу, потому что она была матерью, потому что у убийцы тоже была мать. Почему Саша мне спел именно эту песню, я не знаю. Мне стало очень грустно. Я выпил еще, а потом услышал, как Кудлатый сказал мне

— Владимир Петрович, а ваша инспекторша на вечере в клубе…

Мой хмель как ветром сдуло.

— Какая инспекторша? — спрашиваю.

— Приезжая.

— Не может быть.

— Как же не может, когда я только оттуда.

— Позарез она мне нужна, Федя. Проводи меня, Федя. — У меня давно с Федором установились добрые отношения. Мы извинились и вышли.

Я шел впереди, а он молча за мной.

— А что там в клубе? — спросил я.

— Танцы и викторина, — ответил он. — С нею двое знакомых. Андрей — с геологической группы и шофер Мочалов — с Дащаного.

— Кто такой Андрей?

— Из Москвы. Земляк ее, наверное.

Мы вошли в клуб. Разделись. Направились к буфету, Там Софьи Николаевны не было. Мы сели за столик, на котором стояли пустые бутылки и наполненные стаканы. Кудлатый принес лимонад. Мы пили воду. Вдруг подошел ко мне человек, должно быть, это и был Андрей, в кожаной куртке, в красивом галстуке.

— Это место занято, — сказал он.

— Здесь места не нумерованы, — ответил я. Человек посмотрел на меня пристально, и я посмотрел на него: большие глаза, в них решимость застыла, усы русые поверх красных больших губ, в общем-то доброе лицо. — Вы хотите, чтобы я уступил вам место?