Юрий Азаров – Соленга (страница 46)

— В пределах тридцати минут. Ребята хорошо знают тексты.

— А что значит групповая форма работы?

— Группа как звено. Микроколлектив. Дети легче и лучше усваивают материал, когда…

— А вы знаете, что бригадно-лабораторный метод осужден?

— У меня никакой не бригадно-лабораторный метод. У меня игра. Ребята справились с заданием. Они хорошо ориентировались не только в текстах, но и в эпохах. А главное, инсценировка затронула чувства детей…

Когда прекратились вопросы, стали по очереди говорить.

Фаик: Я по порядку. По ходу урока. Я, конечно, не литератор, поэтому обратил внимание только на методическую сторону. Учитель знает предмет, этого у него не отнимешь, и дети любят литературу, этого тоже нельзя не отметить. Главный недостаток работы, это я берусь доказать и аргументировать всесторонне, в том, что учитель разрушает основную форму школьной работы — урок. И разрушает по всем направлениям. Возьмем, организационную сторону. Тут прямо-таки принижается роль учителя. Заходим в класс, а дети уже ведут урок. Это недопустимое принижение авторитета педагога.

Я: А как же еще развивать детскую самодеятельность?

Фаик: Учение — не самодеятельность. Здесь школа, а не клуб. Учитель нарушает единые типовые, установленные государством требования к уроку. Беспорядок начинается с того, что учитель разрешает двигать парты. Ребенок должен быть приучен к постоянному своему месту. Нельзя допускать хождение по классу. А у товарища Попова в классе могут и вставать, и ходить, и спрашивать не подняв руки. Это непорядок, товарищи. Так в один момент можно развалить всю дисциплину.

Я: Дисциплину творчества или дисциплину послушания?

Парфенов: Я вас прошу, Владимир Петрович, не перебивать. Мы вас внимательно готовы были слушать. Послушайте и вы.

Фаик: Объяснение ведется методами запрещенными. Осужденными в педагогике. Игра, группы, инсценировки — где это видано? В какой методике вы это вычитали? Покажите нам! Нет, Михаил Федорович и Софья Николаевна, я не могу больше нести ответственность за то, что делает товарищ Попов. Если, конечно, вы разрешите и в акте проверки отметите, что учителю Попову разрешается проводить уроки названными методами, тогда, конечно, другое дело… Вот это главное, что я, как завуч, хотел сказать. Есть у меня еще и мелкие замечания. Я не знаю, как вы, а я возмущен тем, что дети так безобразно ведут себя на уроке. Непозволительно и непристойно, можно сказать. И учитель не пресекает грубые действия учеников, и самое неприятное: если учитель дал задание после звонка, он уже не учитель. Назовите меня придирой и педантом, а я так думаю и готов доказать это.

Парфенов: Не надо нервничать, Фаик Самедович. Я с вами согласен. И хочу тоже отметить, что учитель знает предмет, увлечен литературой, много работает с учащимися дополнительно, но в работе учителя есть такие ошибки, на которые нельзя не обратить внимания. Меня, товарищи, волнуют возникшие здесь методологические вопросы. Учитель много внимания уделил гражданской и патриотической лирике — и это хорошо. Но вот Софья Николаевна мне заметила на уроке, и я разделяю ее мнение, как историк разделяю. Не совсем правильно объяснялись детям понятия «патриот», «гражданин», «человек». Нельзя согласиться с тем, что гражданин — это человек, утверждающий общечеловеческие идеалы.

Я: Так, по крайней мере, Белинский считает. По его мнению, и гражданин и патриот те, кто стремится осуществить в своей стране общечеловеческие идеалы. И я, как вы помните, добавил: стремится утверждать классовые и общечеловеческие ценности.

Парфенов: Вот вы снова допускаете ошибку. Вслед за Белинским. Я люблю великого критика. Но то, что и ему были присущи некоторые ошибки, это же всем известно. И надо было поправить Белинского. Нет и не может быть у нас общечеловеческих ценностей, есть классовые идеалы и классовые ценности. Второе мое замечание касается вопроса урока, где не просто нарушение организационного порядка, тут большее нарушение. Разрушение коллективности. Не класс становится единицей измерения, а группа. Так мы нашу коллективность можем разбить на хутора, здесь просматривается не только осужденный бригадно-лабораторный метод, но и некоторые другие педологические извращения: ориентация на личность, а не на коллектив.

Я: Именно на личность! Коллектив состоит из личностей. Богатство коллектива как раз и определяется богатством личностей.

Парфенов: И последнее, я полностью согласен с Фаиком Самедовичем. То, что домашнее задание дано после звонка, — это недопустимое дело. Психологией доказано, что ребенок отключается со звонком, не воспринимает больше материала…

Я: Плохой урок, если звонок способен отключить внимание.

Парфенов: С точки зрения павловской теории рефлексов…

Я (снова перебиваю директора): Не применял к детям законов собачьей психологии! И не буду применять.

Софья Николаевна: Владимир Петрович, нельзя ли посдержаннее?

Парфенов: Я не знаю другой психологии, кроме павловской, материалистической. И последнее мое замечание. Владимир Петрович ведет уроки методами университетского преподавания. Сложно, порой заумно, непосильно для детей, чем серьезно нарушаются принципы дидактики.

Софья Николаевна: Вспомнила я свою молодость. Как же все молодые педагоги одинаково ошибаются. Как им хочется все сразу сказать детям, всему научить, образовать. Я вспомнила, как я в один урок пыталась втиснуть такое громадное количество источников, так много говорила, красиво говорила, помню, как умело и требовательно подошли тогда ко мне и Марья Ивановна, и Михаил Федорович! Сколько меня ругали. Помните, как я плакала в вашем кабинете, Михаил Федорович. Не согласна была с вами, когда меня, как девчонку, высекли: «Это вам не университет! Задание после звонка, много красивостей, нет выполнения единых требований». Ну точь-в-точь. Одни и те же ошибки. И я, представьте себе, благодарна коллективу именно этой школы, я именно здесь научилась быть дисциплинированной, научилась выслушивать критику товарищей. А вы не обижайтесь, дорогой Владимир Петрович. У вас, знаете, много самолюбия, высокомерия. А это для учителя беда. Не спорю, многое вам удается. Многое просто талантливо. Ребята умеют работать самостоятельно с книгой. Это большое дело. Но до мастерства еще так далеко, так далеко, и если не будет самокритичности, не будет и мастерства. Здесь в основном говорили о литературе. А я хочу коснуться и русского языка. Должна сказать, не владеет еще в должной мере Владимир Петрович не только методикой, но и самим материалом. Чего стоят такие моменты, когда учитель не может, не в состоянии дать правильный ответ ученикам. Ведь вы так и не ответили Барашкину, нужна запятая в тексте или нет. Неслыханное дело — на уроках русской словесности обвиняют в грубости и безграмотности великих русских писателей! До чего мы, товарищи, докатились! Да это чепэ для всей педагогики. Да если Павел Алексеевич узнает об этом, он потребует принять самые решительные меры. Это я вам со всей ответственностью говорю. Я вспомнила свою молодость. Разные ошибки у меня были, но чтобы такое: не знать, где запятую ставить в тексте классика…

Я: И где же ставить?

Софья Николаевна: Я охотно вам разъясню. Не нужна перед словом «туманы» запятая, потому что «направо и налево» — обобщающие обстоятельства, которые относятся в равной мере и к туманам и к пропастям. Смотрите: «Направо и налево чернели пропасти и туманы». Не нужна здесь запятая. Все очевидно.

Я: Не согласен. Туманы ведь белые. Они не могут чернеть. Туманы сползают в пропасти, которые были и налево и направо…

Софья Николаевна: (Совершенно спокойно.) В горах как раз туманы не всегда белые. Впрочем, вам доказать что-либо трудно. Может быть, вы обратитесь в Институт литературы и языка Академии наук СССР?

Я: А что, это идея! Я обязательно напишу туда письмо.

Парфенов: Владимир Петрович, подумайте о себе, если вся эта история примет огласку, вам несдобровать. Репутация неграмотного словесника, исправляющего классиков, — это дурно звучит. Я буду просить лично Софью Николаевну забыть этот случай.

Софья Николаевна: А Владимир Петрович не все корабли сжег за собой. Он оставил ходы для отступлений. Он ведь, кажется, сказал ребятам, чтобы они подумали над этим случаем.

Я: Этого я не говорил. Напротив, я сказал, что здесь запятая нужна, и Барашкин прав, в этом теперь я уверен. Мне остается лишь извиниться перед Барашкиным.

Фаик: Разве можно с такими взглядами работать в школе? Михаил Федорович, я больше не могу. У меня нервы не выдерживают. Уже все доказали, а ему все равно.

Парфенов: Не горячитесь, Фаик Самедович, такая у нас обязанность: особое терпение нужно в работе с молодыми.

Фаик: Владимир Петрович поддерживает у учащихся нездоровые настроения. Наш коллектив к такому нерадивому ученику, как Барашкин, предъявляет одни требования, а Владимир Петрович другие. Мы закручиваем гайки, а он раскручивает. Я должен вам сказать, что и новые ученики заражаются нездоровым критиканством. Я имею в виду в первую очередь Лакшеева…

Парфенов (точно спохватившись): Пора заканчивать. Вы согласны, Владимир Петрович, с замечаниями?

Я: Почему я должен соглашаться с замечаниями, если я с ними не согласен?