Юрий Андреев – История и миф (страница 70)

Получается удивительная вещь: то, что Критий плохо помнил еще накануне, он сумел восстановить в памяти за одну только ночь, как будто не пользуясь при этом никакими вспомогательными средствами вроде хотя бы краткой (конспективной) записи рассказа Солона. Далее, однако, выясняется, что такая запись или нечто подобное ей все же существовала. Излагая вторую (пространную) версию предания в диалоге, носящем его имя, Критий внезапно вспоминает, что имена атлантских царей были записаны Солоном, как только он узнал о их значении у египетских жрецов и перевел их на греческий язык, и эти записи потом хранились у Крития Старшего, а от него достались его внуку («они и до сей поры находятся у меня, и я прилежно прочитал их еще ребенком», — говорит Критий — «Критий», 11ЗЬ). У каждого внимательного читателя это заявление неизбежно вызывает вопрос: но почему же Критий ни словом не упомянул об этих записях, начиная свой рассказ в «Тимее», а лишь морочил голову своим собеседникам, объясняя им, какая у него прекрасная память, с одной стороны, и как ему пришлось эту память напрягать, чтобы припомнить диковинную историю, услышанную в детстве? Ответ здесь может быть только один: работая над «Тимеем», Платон, очевидно, еще не думал о том, что кроме устной версии предания об Атлантиде ему может понадобиться еще и письменная. Эта последняя была придумана им, так сказать, на ходу, когда, приступив к подробному описанию своего чудесного острова, он сообразил, что никакая человеческая память не способна запомнить на слух странные имена атлантов, а в добавлении к ним множество точных цифровых данных и всяких иных подробностей, которыми он решил украсить свое повествование. У каждого опытного историка небрежности такого рода не могут не вызвать очень сильных подозрений в правдивости рассказчика. А, может быть, не было не только письменной, но и устной традиции об Атлантиде, и Солон никогда не беседовал с жрецами в святилище богини Нейт об этой загадочной стране, и всю эту свою источниковую базу Платон придумал, как говорится, ad hoc, т. е. к случаю, просто потому, что ему очень уж хотелось убедить читателя в достоверности своей истории?

Скорее всего так оно и было на самом деле. При всем своем наукообразном историческом облачении рассказ Платона так же далек от подлинной истории, как описания Лилипутии или Бробдингнега в «Путешествиях Гулливера» далеки от подлинных географических и этнографических описаний дальних стран, хотя создавший их Свифт, несомненно, сознательно подражал таким описаниям и на свой лад был не менее точен, чем иные путешественники того времени. Но если Свифт в душе лишь злорадно издевался над слишком доверчивым читателем, гипнотизируя его этой мнимой точностью своего повествования, то Платон, несомненно, искренне хотел, чтобы ему поверили. Как хорошо известно, идейно и «Тимей», и «Критий» тесно связаны с большим утопическим трактатом Платона «Государство» (не исключено, что вместе они должны были составлять единое философское и художественное целое). Об этом свидетельствует уже самое начало беседы в «Тимее», где Сократ призывает своих друзей попробовать представить в действии вымышленное им идеальное государство. Конечно, Сократ мог бы это сделать и сам, сочинив какой-нибудь подходящий к случаю миф (а он ведь был большим мастером этого дела — я, разумеется, имею в виду не реального Сократа, сына Софрониска, о котором мы знаем не так уж много, а придуманного Платоном идеального мудреца), но в этой ситуации Платону было нужно более внушительное и полновесное подтверждение справедливости его теории, а такое подтверждение — он хорошо это понимал — ему могла дать только история, никак не мифология. Очевидно, именно поэтому на роль рассказчика на этот раз выбирается Критий, который, если, конечно, предположить, что это был Критий-тиран, а не его дед, о котором мы почти ничего не знаем, и сам был в некотором роде исторической личностью и уж, во всяком случае, обладал большим политическим опытом, необходимым для историка (Платон особо это подчеркивает). Кроме того, Критий Младший, насколько нам известно, вполне мог бы сойти за историка, а не только за философа, так как им был написан специальный трактат о государственном устройстве Спарты («Лакедемонская политая») — едва ли не первое из сочинений на эту тему. Важные преимущества давало Критию также и его родство с Солоном, самым популярным из семи мудрецов, законодателем и к тому же великим путешественником и знатоком чужих стран, следовательно, тоже потенциальным историком, которому можно было приписать все что угодно. Весь рассказ Крития в обеих его версиях (краткой и пространной) построен как искусная имитация исторического или, скорее, историко-географического повествования. Обширное источниковедческое введение должно сразу же расположить читателя к доверию, показав ему, что история Атлантиды не выдумана и не взята с потолка, а основана на весьма солидных и авторитетных свидетельствах, на непрерывной традиции, восходящей к самым отдаленным «допотопным» временам. Подобно великим основоположникам исторического метода (Геродоту и Фукидиду), Платон широко использует приемы обращения к пережиткам прошлого и сравнения: 1) о погружении Атлантиды свидетельствуют огромные массы ила, которые до сих пор еще делают море в этих местах непроходимым для кораблей; 2) общественный строй Египта такой, каким застал его Солон, в сущности, лишь повторяет сословную систему древнейших Афин и т. д. Помня, что он пишет не миф, а историю, Платон старается избегать в своем повествовании явной фантастики. Там же, где ему приходится говорить о вещах, которые с трудом укладываются в человеческом сознании, он всегда подчеркивает, снисходя к слабости воображения своих читателей, что речь пойдет о чем-то невероятном, что, если бы не неопровержимое свидетельство его источника, он и сам бы не мог поверить, что такое бывает на самом деле. Так, описывая канал, окружающий центральную равнину Атлантиды, он замечает: «Если сказать, каковы были глубина, ширина и длина этого канала, никто не поверит, что возможно было такое творение рук человеческих... но мы обязаны передать то, что слышали». Ср. у Геродота: «Я обязан передавать то, что слышал, верить же всему не обязан». Насыщенность платоновского рассказа множеством точных дат, геометрических обмеров различных сооружений и пространств, вообще фактическим материалом также сближает его с повествовательной манерой современных ему греческих историков. Очевидно, Платон был весьма начитан в литературе такого рода и при желании сам легко мог бы писать настоящие, а не фиктивные исторические труды (попытка такого рода была предпринята им в его последнем большом трактате — «Законах», где мы находим весьма любопытный обзор древнейшей истории Греции после Девкалионова потопа). Однако в «Тимее» и «Критии» историческая или, скорее, квазиисторическая оболочка лишь маскирует заключающийся в ней, как косточка в мякоти плода, философский миф (иногда употребляют выражение «научный миф», что, вообще говоря, не очень-то удачно, так как наука и миф — взаимоисключающие понятия, философия же не обязательно является наукой).

Смысл платоновского мифа не до конца нам ясен. Его пониманию препятствует прежде всего незавершенность самой дилогии об Атлантиде. Тем не менее внимательный анализ текста обоих диалогов позволяет хотя бы приблизительно догадываться, куда клонил Платон, рассказывая свою «странную, но абсолютно правдивую историю». Описание древнейших Афин и Атлантиды, составляющее основное содержание пространной версии мифа в «Критии», построено по закону контраста или антитезы. Два государства абсолютно во всем противоположны друг другу. Это очень хорошо показал немецкий исследователь Карл Рейнхардт в своей книге «Платоновские мифы»[36]. Резко различается даже природная среда, в которой развивалась цивилизация древних Афин, с одной стороны, и цивилизация атлантов, с другой (в понимании Платона, страна и народ, который ее населяет, составляют как бы единое нераздельное целое; поэтому он и уделяет так много внимания описанию природы обоих государств). «Допотопная» Аттика была богатой и процветающей страной. Боги в достатке снабдили ее всем необходимым для спокойной и счастливой жизни: землей, водой, лесами и пастбищами.

В этом смысле древнейшая Аттика предстает перед нами как идеальный прообраз реальной современной Платону Аттики, которая из-за множества пережитых ею катастроф почти утратила сходство со своим оригиналом, стала безлесной, безводной и поэтому малоплодородной и малопригодной для жизни землей. Но и в те счастливые времена, о которых рассказывает Платон, природа Аттики не была чересчур щедрой к человеку. Она снабжала его самым необходимым, тем, без чего нельзя существовать, но не более того. В ней не было никакой роскоши, никакой чрезмерности. Совсем по-иному описывается природа Атлантиды. Она напоминает великолепный банкетный стол, буквально ломящийся от всевозможных яств. Неслыханное обилие драгоценных металлов, среди которых Платон упоминает загадочный, нигде более не встречающийся орихалк, обилие различных пород строительного камня. Богатейшая растительность, в избытке снабжающая обитателей страны и строительным лесом, и пищей, и ароматическими смолами для изготовления благовоний. Тучные поля, приносящие каждый год двойной урожай. Разнообразный животный мир, включающий даже слонов (Платон особо отмечает, что этих животных, отличающихся невероятной прожорливостью, на острове водилось великое множество — так обильны были его естественные кладовые). Наконец, огромные пространства, во много раз превосходящие территорию Аттики и способные прокормить колоссальное количество людей и животных. Все эти сказочные богатства были легкодоступны. От жителей Атлантиды не требовалось никаких особых усилий, чтобы овладеть ими: стоило, как говорится, лишь протянуть руку и взять. Среди всего этого изобилия атланты могли бы жить беспечно и праздно, ни в чем не нуждаясь, подобно людям золотого века в царстве Крона или же Адаму и Еве в садах библейского Эдема. Но мы этого не видим. Напротив, атланты одержимы лихорадочной жаждой деятельности. Подобно участникам знаменитого Вавилонского столпотворения, они непрерывно что-то сооружают: прорывают огромные каналы, оросительные и судоходные, перебрасывают через них мосты, возводят стены вокруг своего города, с необыкновенным искусством украшают золотом, серебром, орихалком, слоновой костью святилища своих богов и царские дворцы, строят гавани, верфи и арсеналы. Все эти сооружения грандиозны так же, как и сама природа Атлантиды. В них есть что-то исполинское, сверхчеловеческое. Очень хорошо писал об этом в своей книге об Атлантиде Д. С. Мережковский[37]: «Сеть исполинских оросительных и судоходных каналов, пересекающих вдоль и поперек великую равнину за Городом, напоминает “систему каналов” на планете Марс... Столь же неимоверны циклопические стены городских валов и Акрополя — одна, обитая медью, другая — оловом, третья — орихалком... Неимоверны мосты с крепостными воротами и башнями, перекинутые через каналы на такой высоте, что самые большие триремы проходят под ними, не опуская мачт. Неимоверны прорытые сквозь земляные насыпи окружных валов подземные каналы и вырубленные в толще скал, в бывших каменоломнях, подземные, для целых флотов, гавани — светом каких искусственных солнц освещенные? Неимоверны титанические верфи, орудийные заводы, арсеналы, казармы, ристалища, водопроводы, бани, школы, дворцы, сады, священные рощи с деревьями красоты и высоты божественной..., и царственная тишина Акрополя, где живет царь Атлантиды, сын Атласа, “человек-бог”, и в торговой части города, с домами из белого, черного и красного камня, в тесных улицах над главной гаванью, переполненной кораблями со всех концов мира, от Гипербореи до Африки, — оглушительный грохот, скрежет, лязг медных машин... и в многоязычной толпе несмолкаемый ни днем, ни ночью гул голосов». На мой взгляд, воображение нашего великого мистика удачно восполняет здесь то, чего не досказал сам автор «Крития».