Юрий Андреев – История и миф (страница 44)
Правда, изображения вооруженных мужчин в сценах сугубо мирного характера встречаются в вазовой живописи VIII в. и даже в еще более позднее время. Так, на дипилонских амфорах из Афин мы видим мужчин с кинжалами или короткими мечами у пояса, участвующих в церемонии оплакивания. Но художники, создававшие эти картины на вазах, едва ли ориентировались на свое собственное время (сюжеты их рисунков носят, как считают специалисты, по преимуществу мифологический характер): они изображали сцены из жизни «доброго старого времени», когда меч или кинжал на поясе или копье в руке, с которыми не расставались ни при каких обстоятельствах, были отличительным признаком свободного человека
Что же произошло? Почему греки перестали носить оружие в дни мира, как и в дни войны, перестали класть его в могилы в качестве сопроводительного дара покойнику (последнее, несомненно, было следствием первого)? Можно ли в этом факте видеть один из симптомов перехода греческого общества на более высокую ступень исторического развития, как это сделал уже Фукидид? Бесспорно, это так. Отказ от постоянного ношения оружия свидетельствует о том, что население Аттики и других районов Балканской Греции начало переходить в это время (рубеж IX–VIII вв.) к более спокойному, оседлому образу жизни в укрепленных поселениях.
Прекратились бесконечные передвижения племен, долгое время вносившие в жизнь греков хаос и разброд, чувство неуверенности в завтрашнем дне. Однако отказ от ношения оружия свидетельствует не столько о налаживании мирных отношений между соседними племенами (войны, конечно, не прекратились в VIII в.), сколько о более прочной консолидации самих этих племенных общин, об установлении внутри них более или менее стабильного политического порядка и тесно связанного с ним гражданского мира. А это, в свою очередь, может быть связано с зарождением примитивной формы государства — раннего полиса.
Именно полис, воплотивший в себе волю целого коллектива граждан, мог обуздать своеволие непокорных, склонных к анархии индивидов, положить предел кровавым распрям между семьями и родами.
Одним из важнейших способов упрочения внутреннего единства полисной общины было запрещение на ношение и использование оружия в мирное время. По-видимому, и в Афинах, и в других греческих полисах принимались специальные законы против того, что Фукидид называет σιδηροφορία, хотя ни один античный автор прямо об этих законах не упоминает.
Конечно, полностью разоружить все население общины было не под силу даже самому энергичному правительству того времени. Позднее это пытались сделать тираны, но без особого успеха. Да это и нельзя было сделать, так как гражданин греческого полиса всегда был прежде всего воином — защитником родной земли. В моменты смуты, которые случались достаточно часто и в VIII в., и в гораздо более поздние времена, оружие, спрятанное до поры до времени по приказу властей, извлекалось на свет божий и пускалось в ход. Но появление вооруженного человека на улице или на городской площади воспринималось теперь как нечто шокирующее, из ряда вон выходящее. Считалось, что гражданина лучше защищают законы государства, чем копье или меч, и носить их все время при себе не было необходимости.
έν τοΐς ποώτοι όέ Αθηναίοι etc.
Отказ от ношения оружия связан, в понимании Фукидида, с общим смягчением нравов (так можно понять слова χαί άνειμένρ τρ διαίτρ) и известным материальным достатком, что ведет даже к появлению некоторой роскоши. Это замечание, как и многое другое, говорит о тонкой психологической наблюдательности великого историка. Бедность ожесточает человека (отсюда общеизвестная жестокость варварских племен). Богатство, наоборот, располагает к благодушеству. С другой стороны, в обстановке непрерывных междоусобных распрей и кровавой резни, в которой живут варвары, роскошь, изысканность нарядов и утвари просто неуместны: в богатом платье и в золотых украшениях неудобно сидеть в засаде, подстерегая противника, или самому отражать внезапное нападение врага.
Археология и здесь подтверждает свидетельство Фукидида. Если в погребениях ПГ и РГ периодов (X–IXвв.) изделия из золота и других драгоценных материалов были еще большой редкостью, то в могилах VIII в. (из того же афинского Керамика, из Дипилонского некрополя, из Элевсина и других захоронений) вещи такого рода встречаются достаточно часто. Среди них есть настоящие шедевры ювелирного искусства, например золотые ленты-диадемы с вытесненными на них изображениями людей и животных
xαι οι πρεσβύτεροι αύτοΐς и т. д.
Предложение это вызывает ряд вопросов. Во-первых, кто такие οί πρεσβύτεροι... των εύδαιμόνων?
Возможны два варианта: либо это люди пожилого возраста, которые сохраняли приверженность старым обычаям в то время, когда они уже повсеместно вышли из моды (может быть, Фукидид сам видел таких «щеголей старого закала» в годы своей юности), либо это просто старшие члены аристократических семей, в каждом поколении которые в отличие от юношей, еще не достигших полной правоспособности, пользовались привилегией носить золотые украшения в волосах, прическу особого фасона (χρωβύλος) и роскошные льняные одеяния, благодаря чему они должны были резко выделяться в толпе рядовых граждан, когда шествовали по улицам города. Последнее кажется более вероятным. В особенности в пользу этого варианта говорит вторая часть предложения о «старших среди ионийцев», у которых этот убор сохранялся в течение долгого времени (έπΐ πολύ). К тому же это толкование хорошо согласуется с тем, что нам известно о структуре аристократического (олигархического) полиса, в котором граждане старшего возраста обычно занимают особое привилегированное положение, тогда как младшие нередко бывают ущемлены в своих правах. Кробил и льняной хитон были, таким образом, знаком престижа внутри господствующего сословия родовой знати.
В афинской комедии времени Пелопоннесской войны эта мода ассоциируется со временами марафономахов. Так у Аристофана во «Всадниках» — 1360 слл.; и в «Облаках», 984—6. Об этом же времени пишет Гераклид Понтик в сочинении «О наслаждении», в разделе, посвященном роскоши (Athen. XII, 512 В — С): «И Афинское государство, покуда роскошествовало, было самым великим и великодушнейших производило мужей. Они надевали пурпурные гиматии, под них поддевали пестрые хитоны. К тому же, укладывая волосы узлом (Гераклид употребляет слово χορύμβος вместо χρωβύλος у Фукидида), они носили золотых цикад на лбу и в волосах... И таковы были те люди, которые одержали победу при Марафоне».
Льняная одежда у греков всегда была предметом роскоши, так как в самой Греции льняные ткани не производились, а вывозились с Востока (из Египта). Изображения льняных хитонов, иногда пестрых, расшитых узорами или фигурами людей и животных, иногда сияющих девственной белизной, можно видеть на вазах архаического периода
Что касается кробила, то это, судя по всему, было какое-то подобие шиньона, который мужчины, носившие такую прическу, спускали сзади до шеи. Изображения такого фасона прически обычны в вазовой живописи и скульптуре в промежутке между 550 и 470 г., что примерно соответствует указаниям Аристофана и Фукидида. Кажется странным, что эту прическу на рисунках носят в равной степени и старцы, и юноши, что как будто прямо противоречит словам Фукидида.
Противоречие, однако, снимается, если учесть, что изображенные юноши, например Ахилл (см. ил.
Значение слова τέττιξ не вполне ясно. Одни принимают его за золотые диадемы, надевавшиеся на голову спереди, но это никак не вяжется с тем, что нам известно о кробиле. Более вероятным кажется предположение Студнички, который думает, что «цикадами» назывались золотые проволочные спирали, скреплявшие волосы в кробил. Такие спирали находят при раскопках, но остается непонятным, почему их называли «цикадами», с которыми их форма не имеет ничего общего. Высказывалась даже мысль, что это были венки с листьями из тонкого золота, звеневшими при движении наподобие цикад, но это предположение слишком произвольно и не подкреплено в достаточной степени археологическим материалом. Возможно, Фукидид просто не разобрался в этом деликатном вопросе.
άφ' ου χαί Ίώνων etc.
Современные историки придерживаются в этом вопросе прямо противоположного мнения: не ионийцы заимствовали моду на роскошь у афинян, а, наоборот, афиняне у ионийцев, так как последние раньше вступили в контакт со странами Востока: Лидией, Фригией, Финикией, Кипром.
Афины, как и другие города Балканской Греции, испытали на себе сильное ионийское влияние в VII–VI вв. до н. э. Интересно сравнить рассуждение Фукидида с тем, что говорит об изменениях фасона одежды у афинских женщин Геродот (V, 87–88). Афиняне будто бы заставили своих женщин переменить их одежду на ионийскую и носить льняные хитоны после того, как они булавками, которыми скреплялась их одежда, закололи насмерть человека (этот несчастный был единственным воином, спасшимся во время разгрома афинского войска аргосцами на Эгине). Смысл реформы заключался в том, что ионийские льняные хитоны не скреплялись булавками на плече, а сшивались. До этого афинянки, как и все греческие женщины, одевались на дорийский лад. Сама эта история достаточно анекдотична, но направление движения греческой моды с востока на запад, а не наоборот, Геродот, безусловно, указывает правильно.