Юрий Андреев – История и миф (страница 43)
Телемах говорит, что его рабы принадлежат ему по праву, так как их «добыл» (ληίσσατο) для него «божественный Одиссей».
Само пиратство, в понимании Гомера, ничем не отличается от «правильной войны». Как в том, так и в другом случае конечной целью является захват добычи, рабов и т. п. Объектом для нападения могут стать в равной степени и греки, и варвары: так, Нестор в II. XI, 670 слл. с видимым удовольствием вспоминает о своем рейде в Элиду и захвате там большого стада скота. В Od. XXI, 19 слл. мессенские пираты захватывают на Итаке триста быков. Впрочем, нужно понимать, что гомеровский материал исторически неоднороден, а изображенная в эпосе социальная среда, в которой действуют герои, — анахронистична по своей природе. Если некоторые ее черты уводят нас в глубочайшую древность, во времена, возможно, еще предшествовавшие Троянской войне, другие, наоборот, отражают уже первые успехи новой эллинской цивилизации в VIII–VII вв. до н. э. Поэтому в некоторых, правда, очень немногочисленных местах мы сталкиваемся в эпосе с осуждением пиратства как дела противозаконного, вызывающего гнев богов. Так в Od. XIX, 85 слл. (речь Евмея). Если вдуматься, то и знаменитый вопрос, обращенный к мореплавателям, не морские ли они разбойники, на который ссылается Фукидид, уже указывает на известную профессионализацию пиратства. Пираты здесь явно выделены в особую категорию среди мореплавателей вообще. Они плавают без цели (μαψιδίως), высматривая добычу, тогда как другие обычно садятся на корабли, если у них есть какое-нибудь дело (χατά πρήξιν). Гомеру уже известны народы, которые занимаются по преимуществу пиратством, и в этом отношении противостоят более цивилизованным и миролюбивым грекам. Это — тафийцы, населявшие небольшие острова у побережья Акарнании, народ, возможно, иллирийского происхождения.
Если верить Гомеру, они совершали далекие походы на восток к берегам Кипра и Финикии, отчасти с торговыми, отчасти с грабительскими целями. С ними враждовали ахейцы, населявшие Итаку и Кефаллению. Сохранилось предание, согласно которому Одиссей еще до Троянской войны предпринял поход на тафийцев в союзе с феспротами (обитатели южной части Эпира напротив Керкиры).
В послегомеровский период (вплоть до эпохи греко-персидских войн) пиратство продолжало оставаться обычным явлением в жизни греческих государств, так или иначе связанных с морем. Разбой на море для многих оставался важнейшим источником доходов и уже в силу этого не мог подвергаться особому моральному порицанию
Со своим флотом из ста пентеконтер он, по словам Геродота, грабил всех подряд и страшно разбогател.
По-видимому, в течение очень долгого времени ни одно из греческих государств не принимало никаких законодательных мер для борьбы с пиратством. Напротив, до нас дошли любопытные документы, из которых ясно видно, что этот вид промысла получил во многих местах свое правовое оформление наравне с другими способами обогащения. Так, сохранился отрывок из анонимного афинского закона, возможно, времени Солона или даже более раннего, в котором сказано буквально следующее: «Если те, кто отправляется на добычу (έπΐ λείαν οίχόμενοι) или по торговым делам, о чем-либо промеж собой договорятся, пусть договор остается в силе, если только какое-нибудь постановление народа (его) не запрещает». Пиратские шайки здесь ставятся в один ряд с сугубо культовыми союзами геннетов, оргеонов, с товариществом сотрапезников (σύσσιτοι) и похоронными братствами (όμόταφοι).
В некоторых договорах, относящихся уже к V в. и происходящих с периферии эллинского мира (Крит и Локрида Озольская), мы видим попытки ввести стихию морского разбоя в какие-то узаконенные рамки, но не встречаем его осуждения по существу. Таковы договоры между Кноссом и Тилиссом и Эантией и Халеем. Отразившиеся в этих двух документах отношения в более раннее время были, по всей видимости, повсеместным явлением.
В источниках встречаются упоминания о попытках борьбы с пиратством в рамках архаического периода. Фукидид в 13 гл. «Археологии» сообщает, что такую борьбу вели коринфяне. Полиен приводит аналогичное свидетельство о Гиппии, тиране Афин. Но и в том, и в другом случае остается неясным, против каких пиратов велась борьба: против всех вообще, включая и отечественных, или же только против чужеземных.
χαί μέχρι τουδε etc...
Перечисленные здесь народности входили в большую семью северо-западных греческих диалектов (сюда же относятся жители Элиды и Ахайи на Пелопоннесе, фокейцы и локры опунтские, отчасти также беотйцы и фессалийцы). Все они считались греками, хотя и сильно варваризи-рованными. Их язык был плохо понятен их более цивилизованным соседям на востоке и на юге Греции. Полибий прямо утверждает, что многие этолийские племена, например агреи и амфилохи, не могут считаться эллинами (судя по всему, они были иллирийцами). Также к варварам (не грекам) причислялись многие из эпирских племен: хаоны, феспроты, молосцы, атинтаны. Отрывочные сведения о жизни этих народов помимо Фукидида и Геродота сохранились у поздних авторов: Полибия и Плутарха. Главной отличительной чертой всех западных греков было отсутствие у них полиса (лишь кое-где в районах, близких к Пелопоннесу и затронутых влиянием коринфской морской торговли — Амбракия, Левкада, некоторые районы Локриды Озольской, — уже в V в. возникают мелкие городские общины). Все прочие жили племенами (χατά Εθνη) и по деревням (χατά χώμας). Время от времени чины племенной общины собирались на собрание в каком-нибудь священном, специально отведенном для этого месте, как исландцы на тинг. В остальном политические связи между отдельными деревнями были очень слабыми и в любой момент могли прерваться из-за какой-нибудь распри, вызванной, скажем, кровной местью. Отсюда необходимость постоянно иметь при себе оружие.
Глава 6
Эта глава может показаться неожиданным и не вполне оправданным уходом в сторону от главной темы этого раздела «Археологии»: борьба с пиратством и развитие мореплавания. Однако на самом деле Фукидид здесь лишь возвращается к той, по-видимому, очень важной для него мысли, которую он высказывал уже и раньше (в 3 главе): между эллинами и варварами не было в древности четкой грани — одно незаметно переходило в другое. Если прежде в подтверждение этой мысли Фукидид ссылался на Гомера, у которого само слово «варвар» еще не употребляется, а слово «эллин» встречается лишь в ограниченном, узколокальном значении, то теперь он привлекает для этой же цели факты уже другого рода, показывая, что и по образу жизни, и по своим обычаям древние эллины, которым в действительности только еще предстояло сделаться эллинами, мало чем отличались от варваров: так же, как и они, ходили вооруженные и боролись не совершенно обнаженными, как позднейшие греки, а в набедренных повязках.
Попутно здесь же уточняются некоторые вопросы, связанные с историей перехода греческого народа со ступени варварства на ступень цивилизации. Фукидид объясняет читателю, как происходил этот переход и кто из эллинов шел в авангарде этого движения. Но почему, собственно, Фукидида так занимает этот вопрос о выделении эллинства из варварской стихии и как связана эта проблема с главной темой «Археологии» — темой развития «империализма», перехода от политической раздробленности к морским державам? Очевидно, в этом проявилось подспудное и нигде прямо не выраженное чувство собственного превосходства гражданина эллинского полиса над всеми варварами вместе взятыми, у которых, по мысли историка, не может быть правильной политической организации, несмотря на то, что некоторые из их государств, например Персидская держава, по крайней мере внешне могут казаться могучими и грозными, в действительности таковыми не являясь. Лишь на базе эллинской полисной цивилизации возможно создание настоящей империи, наделенной подлинным, а не мнимым могуществом и внутренней прочностью.
ώσπερ οί βάρβαροι.
Едва ли Фукидид имеет в виду всех варваров вообще. Он не мог не знать, что среди народов Востока (египтян, персов, вавилонян, финикийцев) постоянное ношение оружия не было в обычае и в этом отношении они не отличались от культурных греков. Варвары, о которых здесь идет речь, это, конечно, северные народы: иллирийцы, фракийцы, скифы, может быть, кельты и некоторые италийские племена.
Предположение Фукидида подтверждает археологический материал. В послемикенское время оружие входит как непременный составной компонент в погребальный инвентарь мужских могил. Особенно впечатляют в этом отношении данные раскопок афинского Керамика, где большой некрополь существовал начиная с СМ периода (XI в. до н. э.) и до позднегеометрического (ПоГ — конец VIII в. до н. э.) В могилах СМ периода оружие совершенно отсутствует. Очевидно, в это время в Афинах еще сильны были микенские традиции. В следующем — протогеометрическом (ПГ) периоде (X в. до н. э.) в могилах Керамика появляется сразу большое количество оружия (до 50 % от общего числа мужских могил), причем самого разнообразного: мечи, кинжалы, наконечники копий, умбоны щитов. В начале геометрической эпохи (Г — IX в.) количество оружия еще более увеличивается (до 70 % мужских могил). А затем (в VIII в.) наступает резкий спад. Оружие почти совершенно исчезает. Остаются только ножи, да и то лишь в немногих могилах (не более 10 % от общего числа). Если взять данные по всей Греции, то создается примерно такая же картина со скидками, конечно, на фрагментарность имеющегося материала. Начиная с VIII в. оружие в мужских погребениях встречается чрезвычайно редко (лишь в виде исключений), хотя некоторые из этих исключений весьма интересны, например находка бронзовых панциря и шлема в одной аргосской могиле позднегеометрического периода (самый ранний из всех известных нам комплектов греческой паноплии).