Юрий Алексеев – Зеландия. Тайны разрушенной дамбы (страница 2)
Но…
Резкий, пронзительный лай разорвал тишину. Почти неузнаваемый – надтреснутый, тревожный.
– Пит? – крикнул мужчина, вскакивая. – Пит, ко мне!
Пёс не появился из ложбины – наоборот, его лай стал чаще, в нём прозвучала паника, и даже какой-то жалобный всхлип.
– Что там, парень? – Мужчина перелез через ограду и, задыхаясь, попытался бежать по зыбкому песку. Песок под ногами сразу предательски осел, скользнул, словно живой – зыбкий, хрупкий, дышащий. Каждый шаг давался с усилием: ступня вязла по щиколотку, а когда он выдергивал её, казалось, будто земля неохотно отпускает. Песчинки, острые, горячие, липли к вспотевшей коже, забивались в кеды.
– Нашёл что-то?
Перевалив через край дюны, он увидел: Пит стоял, низко пригнувшись, и яростно тянул зубами за что-то синее, наполовину зарытое в песок.
– Что это у тебя, а? – спросил мужчина, подходя ближе.
– Тише… спокойно…
Вдруг, за кустом, он заметил крошечную груду одежды. Пит яростно тянул зубами за большой кусок ткани.
– Пит, брось, – сказал он.
Мужчина резко остановился. Там кто-то лежал. Лицом вниз.
Он сразу оттолкнул собаку.
– Прочь, Пит, уйди.
– Господин? – окликнул он, присев рядом с распростёртым телом. – С вами всё в порядке?
Это был старик – почти лысый, с кожей, словно высушенной временем и усыпанной буроватыми пятнами. На нём – чистая белая рубашка и голубые льняные брюки. Тонкие, как у ребенка, ноги были аккуратно скрещены и обуты в темно-синие эспадрильи.
В стороне Пит глухо зарычал.
– Господин! – позвал мужчина громче, но старик не пошевелился. Его голова лежала набок, утонув в песке.
Мужчина осторожно коснулся его плеча и слегка потряс.
– Вам лучше не спать здесь, – произнёс он тихо. – Солнце уже встаёт, и…
И только теперь он увидел застывшую челюсть. Инстинктивно приложил ладонь к шее. Холод – и ни следа пульса.
– Чёрт… – выдохнул он и перевернул тело. Полураскрытый рот, пустые глаза. И тогда он заметил надпись на рубашке.
Воздух исчез из его лёгких, будто их сжали изнутри.
– Нет, – прошептал он. – Нет… этого не может быть.
Пит снова залаял, но мужчина его уже не слышал. В ушах звенело. Дрожащими пальцами он вытащил телефон.
– Пожарная, скорая, полиция? – донеслось из трубки, едва он набрал 112. – Где вы находитесь?
– Скорая! На Хоге Хил! – крикнул он. – Наверху, в Домбурге! Быстрее, прошу!
Женщина на линии спросила, что случилось, но он уже повесил трубку. С трудом стащил с ноги эспадрилью, поднялся и, размахнувшись, швырнул её как можно дальше, в дюны.
– Принеси, Пит! – позвал он, голос его сорвался. – Быстро, за ней!
Пит на миг склонил голову набок, словно в недоумении, но затем радостно рванул вперёд, за летящей обувью. Как только собака скрылась из виду, мужчина обернулся, выключил телефон, метнул его через ограду и сам бросился бежать. Вниз, стремглав по песчаной лестнице. У него было не больше двух минут. Потом он должен был исчезнуть с лица земли.
– Мне уже начать собирать чемодан Армана? – крикнула Наташа сверху. – Уже почти три часа.
Тара подняла глаза от чертёжного стола.
– Да, пожалуйста.
– Летние вещи все брать? – спросила Наташа.
– На две недели, – ответила Тара, закрывая коробку с карандашами. – И что-нибудь на случай дождя. Никогда не знаешь.
– Сделаю, – отозвалась Наташа.
Почти сразу сверху послышался скрип – Наташа, её няня и, по сути, единственная опора, открывала один за другим шкафы, перебирая вещи с привычной деловитостью и мягким шумом ткани. Уже шесть лет эта женщина была рядом, с тех самых пор, как появился на свет Арман: сначала приходила три раза в неделю, потом, после смерти Даниэля два года назад, – пять, а порой и шесть, особенно в дни перед показами, когда жизнь превращалась в вихрь. Тогда Наташа, казалось, была повсюду одновременно – стирала, платила счета, закупала продукты, укладывала Армана спать вовремя, чтобы Тара, уставшая, но всё же могла прочитать сыну книжку, исполнив, как ей казалось, ритуал нормальной, хорошей матери.
Тара сложила аккуратную стопку своих эскизов. Многие коллеги давно перешли на цифровой дизайн, но для неё это было немыслимо. Только чистый белый лист – просторный, ослепительно неподвижный – мог разжечь в ней ту внутреннюю искру, из которой рождалась форма. Только после долгого колебания, когда она наконец брала карандаш и начинала выводить линии, из которых постепенно рождалось платье или пальто, в душе наступало спокойствие. Всё происходило так, как писал Руми, великий персидский поэт и любимец её матери:
Останься в тишине – и услышишь, что шепчет душа.
Она сложила наброски в аккуратную стопку, убрала в ящик и закрыла его. Мастерская была уже приведена в порядок. Обычно здесь трудились как минимум четыре человека: кто-то делал выкройки, кто-то резал мягкие ткани, возился с пуговицами или вместе с моделями оттачивал детали новых нарядов. Но после завершения зимней коллекции Тара решила впервые устроить летний перерыв. После столь удачного года все находились на грани истощения. Да и ей самой требовалось немного отдыха – хотя она с тревогой ждала этой тишины в голове. Работа спасала её от собственных демонов, отгоняла их, словно свет – ночных мотыльков.
Когда она окончательно расчистила чертёжный стол и заперла шкафы, подошла к окнам сбоку мастерской. Этот вид – слева отель New York, справа – Маас, и по реке нескончаемая вереница судов, – именно он заставил Тару выбрать это место. То, что здание спроектировала Франсин Хаубен, женщина-архитектор, которой она восхищалась, стало дополнительным чудом. А когда освободилась квартира этажом выше, и появилась возможность соединить её с мастерской внутренней лестницей, Тара окончательно влюбилась в этот дом.
Она закрыла окна, и взгляд её медленно скользнул за круизным лайнером, неторопливо плывшим мимо, – словно жизнь сама напоминала ей о движении, от которого никуда не уйти.
Когда-то остаться в Амстердаме казалось бы естественным продолжением её жизни – почти органическим, как дыхание. Там она училась в Академии Геррита Ритвельда, там делила маленькую квартиру в Де Пейп с Даниэлем. Там же, в тесном кругу друзей, она впервые узнала, как пахнет настоящая преданность – запах кофе, дождя и утренних сигарет. После его гибели они, бедняги, собрались вокруг неё плотным кольцом заботы, и это кольцо, сперва ласковое, вскоре стало ей удавкой.
Она не могла вечно оставаться жалкой молодой вдовой – живым памятником чужому горю. Сочувственные взгляды терзали хуже осуждения. Даже улицы, даже мосты города, казалось, шептали ей: вот здесь он улыбался, вот здесь взял тебя за руку. И от этих призрачных прикосновений Амстердам становился невыносим.
Роттердам, с его ветром, пахнущим морем и железом, дал ей то, чего она жаждала – забвение. Анонимность, простор, в котором можно раствориться. Но зимой этот простор вдруг обернулся пустотой. Впервые она ощутила одиночество не как отсутствие кого-то, а как присутствие – ледяное, ощупывающее, живущее в груди.
– Даже его коробку с Playmobil? – крикнула сверху Наташа. – И дождевик тоже?
– Подожди, я сейчас, – ответила Тара, и голос её прозвучал мягко, как шаг по пыли.
Она подошла к углу, где стояла вешалка с одним-единственным платьем – как с молчаливым укором. Осторожно натянула на него тонкий чехол, будто укрывала спящего.
Пять месяцев назад сама королева Максимá обратилась к ней с просьбой придумать наряд для Дня Принца. Для дочери иранской беженки это было почти баснословно, и, конечно, общество поспешило испортить чудо. В социальных сетях писали: слишком большая честь для такой, как она. Другие язвительно намекали, будто выбор был продиктован лишь политической корректностью – будто её искусство, её труд, её бессонные ночи с иглой и мелом – всего лишь побочный эффект добродетельной моды.
К счастью, Максима сразу пришла в восторг от её задумки – строгого, почти торжественно-сдержанного наряда, сотканного из тончайших слоёв ржаво-коричневой органзы, с узким, точно очерченным лифом. К нему Тара создала накидку, на которой уже несколько дней терпеливо вышивала строки стихотворения Юдит Херцберг – десятки крошечных, сияющих швов, складывавшихся в тихий шепот слов:
Пусть слова не сотрутся,
пусть навек оберегутся -
от грязи, от лжи, от дел суетных,
от фактов – нелепых и бесцветных.
Тара страстно мечтала, чтобы это стало явью – не просто платьем, а явлением веры в чистоту мысли.
Она завязала чехол у подола и осторожно сдвинула платье в глубь шкафа, подальше от прямых лучей. Через месяц будет примерка – и, возможно, улыбка королевы. Мелкие изменения не страшили: нить, игла, терпение – её стихия. Но замысел – тихий, почти неуловимый протест против поляризации – она намеревалась сохранить неприкосновенным.
Тара надела домашние шлёпанцы и медленно поднялась наверх. Лофт, несмотря на настежь распахнутые двери, выходившие на террасу, дышал жаром и неподвижной, липкой тишиной – словно нутро тропического цветка, где воздух густ и сладок, как мед, и не даёт вдохнуть до конца. Пыль в солнечных лучах плавала ленивыми спорами, похожими на золотых насекомых, застывших в янтаре между мирами. Наташа, с взмокшим лбом, склонилась над двумя чемоданами. Её огненно-красные пряди слиплись и поблёскивали от влаги, словно языки затухающего пламени в полутьме.