Юрий Алексеев – Зеландия. Тайны разрушенной дамбы (страница 1)
Юрий Алексеев
Зеландия. Тайны разрушенной дамбы.
Человек шёл по улице Яна Тооропа. Он хотел объяснить, что сам художник никогда не жил на этой улице, а имел мастерскую за углом на рыночной площади. Он хотел рассказать, что в начале двадцатого века Тоороп был восхищён тихой, повседневной жизнью деревни – стройными, крепкими женщинами, которые легко опорожняли тяжелые бочки или несли яйца в корзинке на руке. Восхищён спокойной позой зеландской крестьянки с ожерельем из кроваво-красного коралла и кружевным чепцом. И он хотел добавить, что в Домбурге Тоороп был прежде всего очарован зеландским пейзажем с его ясным хрустальным сиянием, что ложилось на дюны и на серые крыши домов, словно небесное дыхание и заливало светом все вокруг.
Но человек шёл один и не мог никому этого рассказать. Он остановился, наклонился и отстегнул поводок Пита. Его ирландского сеттера, который, по-видимому, был чуть умнее его самого. Мужчина пытался его дрессировать, но Пит всегда сохранял независимый характер и поступал так, как сам хотел. Что, впрочем, мужчина вполне ценил. Слепое следование за кем-то обычно приводит лишь к беде.
Пит выскочил с улицы и стрелой понёсся к дюнам. В разгар дня это, разумеется, было бы проблемой – особенно в июле, когда курорт кишел немецкими туристами, медленно ползущими в своих огромных автомобилях по узким улочкам, тщетно выискивая место для парковки. Но сейчас, в половине шестого утра, деревня ещё дремала, и Пит мог бежать, куда вздумается, – свободный, как ветер, что едва шевелил сухую траву у края дороги.
Солнце только что показалось над горизонтом, но мужчина уже ощущал его тёплое дыхание на спине. День обещал быть знойным – четвёртым подряд; ещё один, и в Зеландии официально объявят первую жару этого лета. Он подумал об этом с ленивой покорностью, с той тихой обречённостью, что свойственна людям, давно примирившимся с неизбежным ритмом природы – приливов, отливов и человеческой усталости.
У подножия лестницы, ведущей к бульвару, Пит ждал его, слегка склонив голову. Будто изучал хозяина и спрашивал себя, почему тот идёт так медленно и всё ли с ним в порядке.
– Ну давай, беги, мальчик, – подтолкнул его мужчина и направил Пита вверх по лестнице. – Ищи кроликов.
Тридцать ступеней. Ему не нужно было их считать – ноги знали их наизусть, как пианист знает клавиши своего рояля. Почти семь десятилетий он проходил этот путь в дюны. Конечно, он мог бы свернуть на Северную улицу или пройти чуть дальше, по более оживлённой Бадштраат. Но там, у Курортного павильона, всегда можно было нарваться на знакомого – даже в такую рань. А встреча с кем-нибудь означала неизбежную светскую пытку: вежливые вопросы, притворные улыбки, дежурные фразы о погоде и здоровье.
А он не хотел говорить. Ему не хотелось никому объяснять, почему взгляд его стал мутным, а походка – осторожной, как у человека, идущего по льду. Если бы его спросили, как дела, он, конечно, ответил бы, что жаловаться не на что. Так, вежливо, как полагается. Но это была бы ложь. Его жизнь давно уже превратилась в одно бесконечное, серое, вялое крушение – катастрофу без взрыва, без грома, без финала, растянувшуюся на годы.
Для внешнего мира он был воплощением порядка. Международно успешный бизнесмен, уважаемый член советов директоров множества компаний, хозяин семейного дома в Кралингене и обладатель трёх разных автомобилей. Разумеется, все – электрические: ведь если ты генеральный директор, ты обязан подавать пример. Но за этим безупречным фасадрм царил хаос. Почти во всём – за исключением одного крошечного лучика света, о котором, впрочем, он не мог говорить ни с кем.
Наверху, на бульваре, он ощутил, как мягкий ветер скользит по его щекам. Восточный ветер приносил с собой землистые ароматы лугов у Аагтеркерке, и в прозрачном воздухе он мог различить даже церковную башню далёкой деревни. Пит бродил вдоль края дорожки, его нос был устремлён к земле, вынюхивая, какие звери прошли здесь этим утром. Между булыжниками робко пробивались лютики, а в дюнах, в лёгком дыхании ветра, шевелилась ярко-зелёная песколюбка – точно так же, как её когда-то, больше века назад, запечатлел на холсте Ян Тоороп.
Ряд дюн был узок – слева деревня, справа бесконечный пляж, теперь ослепительно белый от яркого восходящего солнца. Был отлив, и серебристая полоса прибоя лежала, казалось, в пятидесяти метрах от берега.
Отец когда-то рассказывал ему, как одиннадцатилетним мальчишкой он лежал здесь, среди дюн, в ноябре сорок четвёртого, выжидая, чтобы разведать для союзников, сколько немцев ещё засело в Водонапорной башне. Это было во время битвы за Шельду. Когда британцы внезапно начали обстреливать деревню с моря, его отец, спасаясь от огня, бросился бежать прочь. Ему оставалось только нырнуть в ледяную воду, которую, к счастью, прилив подогнал совсем близко. Позже деревенские жители вытащили его из прибоя – обессиленного, полузамёрзшего, без сознания.
Отец рассказал ему эту историю как урок – житейскую заповедь: не быть порывистым, не действовать бездумно, ибо в безрассудстве всегда таится опасность – и для себя, и для других. Но мальчиком он находил тот рассказ вовсе не предостережением, а подвигом. В нём было что-то дерзкое, мужественное, и он гордился отцом, словно тем, кто однажды бросил вызов судьбе. Больше расспросить его он уже не смог – отец умер от кровоизлияния в мозг ещё в шестьдесят первом. Мать же никогда не любила говорить о войне. Впрочем, и о прошлом вообще – тоже.
Пит поднял голову, проверяя, идёт ли за ним хозяин, – хвост его легко и весело вилял, словно в ожидании знака, куда отправятся они сегодня. Можно было бы спуститься на пляж, подумал мужчина. Так рано утром, даже летом, собакам там ещё было позволено бегать. Но он решил иначе – подняться на Хоге-Хил. Ему были нужны эти дальние, прозрачные горизонты двадцатиметровой дюны, чтобы привести в порядок свои мысли.
– Ну, вперёд, Пит! – позвал он, указывая на длинную лестницу. – Вверх, давай!
Собака сорвалась с места мгновенно – словно где-то наверху, на гребне, её вызывал на поединок нахальный заяц. Мужчина двинулся следом, медленно, с усталым дыханием, доставая из кармана телефон. Сообщение пришло поздно вечером – от неизвестного отправителя. Он пытался перезвонить, но в трубке ответом была безразличная тишина.
Потом он сразу же отправил ответ – короткое сообщение, почти машинально. Но и оно так и осталось непрочитанным.
Мужчина разблокировал телефон. Сообщение по-прежнему стояло наверху списка. Всего четыре имени – ни слова больше. Но ему и этого было достаточно, чтобы понять, что это может значить. Он на миг усомнился – не позвонить ли им? Спросить, получили ли они то же самое сообщение? Но понял: в этом не было бы смысла.
На вершине дюны он опустился на покосившуюся деревянную скамейку – серую от соли и времени. Телефон лежал на коленях, безмолвный, как карманный свидетель тревог, которых он сам толком не понимал.
Перед ним раскинулся пейзаж, знакомый до боли – лениво струящиеся холмы песка, иссечённые шрамами узких троп; старые виллы, утопающие в зелени, где слепые окна, казалось, вспоминали летние шумы давно умерших гостей; и бесконечная вереница деревянных будок, выстроившихся вдоль пляжа, – одинаковых, жалких, словно надгробья безымянным летним дням.
Этот вид, когда-то будораживший детское воображение, теперь навевал странное умиротворение – не радость, нет, а усталое смирение человека, слишком долго глядевшего в одно и то же море. Он ощутил, как внутри него медленно отступает суета, уступая место холодной ясности, будто ветер с Северного моря выметал из головы всё лишнее.
Две чайки, истошно вскривнув, обрушились вниз, прямо в песчаную ложбину – с той безрассудной грацией, с какой иногда гибнут ангелы. Пит, насторожив уши, взглянул на них с тем снисходительным недоумением, которое свойственно лишь собакам и мудрецам, после чего, деловито развернувшись, метко окропил ржавый столбик ограды и с величавым равнодушием потрусил дальше, обнюхивая тропу.
Мужчина снова уставился на экран. Сообщать в полицию не имело смысла – четыре имени выглядели случайно собранными, к тому же один из тех людей уже умер. Но он знал: лишь немногие понимали, насколько взрывоопасной могла быть эта комбинация.
– Иди-ка сюда, Пит, – позвал он пса.
Тот, вопреки ожиданию, сразу повернулся и запрыгнул рядом, на скамейку.
– Ну что, – тихо сказал мужчина, глядя на горизонт, – как нам с этим быть?
Пёс посмотрел на него вопросительно, и, не дождавшись ответа, спокойно опустил голову ему на колени. Игнорировать сообщение – вот что казалось самым заманчивым, подумал мужчина, машинально поглаживая мягкую, чуть тёплую шерсть. Молчать – в этом он достиг совершенства за десятилетия. Но теперь это было невозможно: кто-то хотел чего-то от них. Это было ясно. Только чего именно – оставалось полной загадкой.
Вдруг над дюнами, с сиплым клекотом, рухнула пара крупных ворон, распугав воздух своими тёмными крыльями. Пит вскочил, залаял, раздражённый нарушенным покоем.
– А ну-ка, возьми их! – улыбнулся мужчина. – Как они смеют? Столько шума – и всё на твоей территории?
Пёс тут же проскользнул под оградой, рванул по песку и исчез в ложбине. Мужчина сунул телефон обратно в карман. Он, конечно, понимал, что должен действовать: позвонить, предупредить, попытаться достучаться до тех, кто ещё мог что-то изменить. Это было бы разумно. Потушить пожар, пока тот не разгорелся. Предотвратить то, что могло разорвать деревню навсегда. Сохранить кровные узы, не дать им превратиться в пепел. И – защитить единственный огонёк света, что ещё теплился в его жизни.