Юрий Адаменко – Вирус Манделы. Книга 2. 20000 лье под водой. Новая глава (страница 2)

Первые страницы были в порядке. Титульный лист с именем Жюля Верна, чуть выцветший, но ровный. Штамп библиотеки, пожелтевший от времени. Предисловие, набранное мелким шрифтом. Ася пролистала его, не читая. Она знала эти строки наизусть.

Ей нужна была сцена побега.

Она хорошо помнила, где она находится в нормальном, каноническом тексте. Ближе к концу романа, когда «Наутилус» приближается к Мальстрёму, и пленники решают, что медлить больше нельзя. Аронакс колеблется, Нед Ленд настаивает, Консель, как всегда, спокоен. Но главное, в той сцене профессор выбирает свободу, как бы ни был очарован подводным миром.

Ася нашла нужную главу. Пальцы слегка дрожали, когда она переворачивала страницы. Наконец, остановилась.

И прочитала.

Текст начинался знакомо. Те же предложения, та же интонация. Аронакс описывал вечер в салоне, тишину, мерный гул машин, задумчивость капитана Немо. Ася скользила глазами по строкам, и на мгновение ей показалось, что всё в порядке. Что, может быть, в библиотеке ей просто померещилось. Что от усталости, дождя и трёх бессонных ночей ей привиделось то, чего не было.

Но потом она дошла до того места, где Нед Ленд должен был хлопнуть ладонью по столу и заявить, что с него хватит.

И замерла.

Вместо этого было:

«Господин Аронакс поднял голову и обвёл взглядом своих спутников. В его глазах, ещё недавно затуманенных сомнением, теперь горел спокойный, почти благоговейный свет. — Друзья мои, — произнёс он тихо, но отчётливо, — я должен признаться: я ошибался. Мне казалось, что свобода — это то, ради чего стоит рисковать. Но теперь, проведя столько дней рядом с капитаном Немо, я понимаю, что истинная свобода не снаружи. Она здесь. В глубине. Там, где нет войн, нет жестокости, и нет лжи. Там, где царит разум и воля».

Ася перечитала абзац. Потом ещё раз.

— Что за... — начала она, но голос сорвался.

Она листала дальше. Текст был ровным и чётким, но от него веяло чем-то неправильным, как от фотографии, на которой у человека два правых ботинка.

Дальше профессор продолжал:

«— Останемся, — сказал он. — Капитан Немо — гений. Наш долг — быть свидетелями его величия. Свобода — ничто по сравнению с возможностью прикоснуться к тайнам океана. Я остаюсь. И прошу вас остаться со мной».

И Нед Ленд, который в настоящем тексте должен был взорваться, вскочить, грохнуть кулаком, здесь «медленно опустил глаза и кивнул, пряча нож в голенище сапога».

Консель произнёс:

— Как скажете, господин профессор. Море — наша судьба.

Ася отодвинула книгу, как будто та могла укусить.

— Нет, — прошептала она. — Этого не может быть. Нед Ленд никогда бы...

Она снова схватилась за страницы, вглядываясь в них, будто надеясь, что буквы сейчас рассыплются и на их месте появятся правильные слова. Но буквы не исчезали. Более того, они начали вести себя странно.

Сначала Ася подумала, что виновата лампа. Свет мигнул, по стене пробежала тень, и на мгновение показалось, что строка колыхнулась, как водоросль под водой. Но потом это повторилось. Сами буквы начали пульсировать, едва заметно, будто дышали.

Ася сняла очки, протёрла их краем кардигана, снова надела. Не помогло.

Текст пульсировал. Те слова, которые не имели права существовать, светились изнутри, как гнилушки в тёмном лесу. «Останемся» вспыхнуло и погасло. «Свобода — ничто» замерцало, как неон. Абзацы то темнели, то наливались холодным серебристым светом, словно книга была не из бумаги, а из тонкого льда, под которым текла живая, заражённая вода.

Ася вцепилась в край стола.

— Только не паникуй, — сказала она себе. Голос был чужим, слишком высоким. — Ты знаешь, что это. Ты уже видела это.

Но в прошлый раз всё было иначе.

Тогда, с «Островом сокровищ», искажение было грубым, топорным. Джим Хокинс просто засыпал в бочке, и всё шло к гибели. Вирус действовал прямо, как тупой нож. А теперь он был тоньше. Он не ломал сюжет, а переписывал мотивы, проникал в саму ткань характеров, заставлял персонажей делать выбор, который в нормальном мире был для них немыслим.

Аронакс, восхищающийся Немо настолько, что отказывается от свободы. Нед Ленд, соглашающийся остаться. Консель, говорящий, что море — их судьба.

Это было страшно.

Потому что это было правдоподобно.

Ася вспомнила, как в прошлый раз вирус ударил по слабости. Усталый мальчик, ночь, бочка, сон. Теперь же он бил по силе. По любознательности Аронакса и по его научному восторгу. По его преклонению перед гением. Вирус не отнимал у профессора волю. Он подменял цель. Делал плен добровольным, а бегство — предательством.

— Умный, — прошептала Ася. — Зараза умная.

Она снова посмотрела на страницу. Буквы всё ещё светились, но теперь пульсация стала чаще, как сердцебиение. Строки то расплывались, то собирались, и Асе показалось, что она слышит шёпот. Тихий и далёкий, как море в раковине.

«Останьтесь», — будто шелестел текст. — «Останьтесь с нами».

— Я не с вами, — отрезала Ася, сама не зная, к кому обращается.

---

Ася закрыла книгу. Не так, как закрывают после чтения, бережно, с закладкой, а резко, будто захлопывая дверь перед чужаком. Тёмно-синий переплёт глухо стукнул по столу. В комнате снова стало тихо. Дождь всё ещё шуршал по карнизу, но теперь этот звук казался навязчивым, как скрип рассохшейся двери.

— Так, — сказала Ася вслух. — Спокойно. Дышим.

Нужно было проверить.

Она подошла к стеллажу, который занимал половину стены в её комнате. Три полки снизу доверху были забиты книгами, старыми, новыми, потрёпанными, в мягких обложках и в твёрдых, с суперобложками и без. Но сейчас Асю интересовала одна полка. Та, где стояли несколько изданий Жюля Верна.

Она достала их по очереди.

Первым — толстый том в зелёном переплёте, издание 1987 года. Ася открыла нужную главу, пробежала глазами. Сцена побега была на месте. Аронакс говорит о свободе, Нед Ленд ругается, Консель соглашается. Всё правильно.

Вторая книга — потрёпанная, в мягкой обложке. Тоже канон. Третья — из собрания сочинений, с золотым срезом. И там всё верно.

Четвёртая — та, 1954 года, из библиотеки. Ася положила её рядом с остальными, как подозреваемую на очной ставке.

— Ну и кто из вас врёт? — спросила она, хотя ответ уже знала.

Она села за стол и разложила книги перед собой. Слева — три правильных издания. Справа — одно заражённое. Внешне оно ничем не отличалось. Разве что корешок был чуть более затёрт, а страницы от времени стали хрупкими. Но текст внутри был другим. Не ошибся ли издатель? Не была ли это какая-нибудь цензурная правка пятидесятых, о которой Ася не знала?

— Ага, конечно, — пробормотала она. — Цензоры заставили Аронакса остаться у Немо. В стране, где Карл Маркс стоял рядом с Жюль Верном на каждой полке. Так и было.

Нет, это не объяснение.

Она взяла заражённую книгу, открыла на первой странице. На титульном листе всё тот же штамп, всё то же имя. Но едва она перевернула пару страниц, как снова почувствовала это. Лёгкое покалывание в пальцах, как будто бумага была наэлектризована. Буквы не светились, но по краям строк пробегала едва заметная рябь, как от жара над костром.

— Вирус, — сказала Ася. — Ты, конечно, оригинальностью не страдаешь. Опять книга. Опять вечер. И опять я.

Она отодвинулась, сцепила руки в замок и заставила себя думать.

Что она знает?

Первое: вирус атакует классические приключенческие тексты. Меняет ключевые сцены, заменяя правильные события ложными. В прошлый раз он заставил Джима Хокинса заснуть в бочке, и это привело бы к захвату «Испаньолы» и гибели всех героев. Сейчас — заставил Аронакса отказаться от свободы. И это тоже, скорее всего, привело бы к катастрофе, пусть и не такой явной.

Второе: если не исправить сцену, искажённый финал просочится в реальность. Люди начнут «помнить» роман неправильно. Коллективная память изменится, и уже никто не сможет объяснить, что не так.

Третье: она, Ася Ветрова, библиотекарь с фотографической памятью, единственная, кто это заметил. По крайней мере, единственная из тех, кого она знает.

Четвёртое: в прошлый раз она вошла в книгу и всё исправила. Не без приключений, не без страха, но исправила.

Пятое: она может не входить.

Вот это пятое крутилось в голове, как надоедливая муха. Ася подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Оно было мокрым с той стороны, и от этого улица казалась размытой, как акварель, на которую уронили воду.

— Могу не входить, — прошептала она. — Могу просто сдать книгу в утиль. Сжечь её. Выбросить.

Но она уже знала, что не выбросит.

Она отошла от окна и достала из ящика стола блокнот в клеёнчатой обложке. Старый, потрёпанный, с загнутыми уголками и карандашом, засунутым в петельку. Ася открыла его на последних записях.

Там, после отчёта об эксперименте 1, было написано её собственным почерком, уже слегка выцветшим:

«Эксперимент 1. Объект: Остров сокровищ. Искажение: сон Джима в бочке. Действия: вошла в текст, предупредила капитана, участвовала в обороне. Итог: сюжет восстановлен. Доказательство: испанский дублон. Вывод: я не сошла с ума. Это работает».

Ася перечитала запись дважды. Потом закрыла блокнот, прижала его к груди и задумалась.