Юрий Адаменко – Макс и Арчи. Дело о механическом соловье (страница 9)

Он двинулся вперёд. Его походка, обычно плавная, стала резче, решительнее. Руки с тонкими пальцами сложились в подобие боевой стойки – не для кулачного боя, а для точного, силового захвата и обездвиживания.

Исполнитель не отпрянул. Он выбросил в сторону Хранителя маленький диск. Тот, коснувшись пола, ожил, раскрывшись в нечто, похожее на металлического паука. И заверещал. Но это не был один звук. Это была какофония – скрежет, писк, лязг, белый шум, смешанный с обрывками оперных арий и шипением пара. Акустическая атака.

Хранитель замер. Его фарфоровая голова дёрнулась. Алгоритмы, отвечавшие за анализ угроз, захлебнулись в этом потоке бессмысленных данных. Он пытался выделить шаги, скрип, голос – знакомые метрики. Но здесь была только хаотичная, разрушительная симфония. Он сделал шаг, споткнулся, будто ослеп. Его элегантные движения превратились в робкие, неуверенные рывки.

– Достаточно, – прозвучал голос Маски. Он прозвучал негромко, но с леденящей повелительностью. – Возьми птицу. Он больше не помеха.

Исполнитель, не отрывая глаз от мечущегося автоматона, протянул руку и аккуратно, двумя пальцами, взял Механическую Певчую Птицу за основание её антенны-ветки. Он не сорвал её, а отсоединил, нажав на скрытый защёлкнутый механизм, о котором знал, казалось, до мелочей. Птица замерла в его руке, её внутренние механизмы замолкли. Сапфировые глаза отразили лицо грабителя и за его спиной – искажённое, многогранное отражение Человека в Стеклянной Маске.

Добыча была в руках. Но ночь ещё не закончилась. Теперь предстояло столкнуться со стражем лицом к лицу, вернее, к маске. И Хранитель, всё ещё бьющийся в паутине звукового хаоса, был уже не просто механизмом. Он был первым свидетелем, которого нужно было заставить молчать. Навсегда.

––

Хаос, извергаемый механическим пауком, висел в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой. Звуковые волны бились о стены, отражались от стеклянных колпаков, создавая стоячие волны диссонанса. Для Хранителя это было чистой пыткой. Его аудиодатчики, рассчитанные на вычленение логичных паттернов – скрипа пола, звона стекла, человеческого шёпота – были атакованы бессмысленным, всепоглощающим шумом. Его система ориентации захлебнулась. Он делал короткие, резкие шаги в разные стороны, его фарфоровая голова дёргалась, а тонкие руки совершали беспорядочные отмашки, будто он отбивался от невидимых ос.

Исполнитель, держа птицу, уже отступил к тени, сливаясь с мраком у стены. Его работа была сделана. Теперь настало время Мастера.

Человек в Стеклянной Маске медленно, почти небрежно, шагнул навстречу мечущемуся автоматону. Его плащ не колыхнулся. В искажённом, многогранном отражении маски метания Хранителя выглядели как жалкий, ускоренный танец марионетки.

– Прекрати, – прозвучал голос из-под маски. Спокойный, лишённый эмоций, как чтение технической инструкции.

Но автоматон не мог прекратить. Его базовые протоколы приказывали нейтрализовать угрозу, а угроза была повсюду, в каждом децибеле этого ада. Он потянулся к Маске неуклюжим, сбившимся жестом.

Маска слегка наклонилась, изучающе. Её обладатель не испугался. Он, казалось, испытывал любопытство. Когда рука Хранителя была в сантиметре от стеклянной поверхности, он сделал одно быстрое, точное движение. Его собственная рука в перчатке из тончайшей кожи метнулась вперёд не для того, чтобы отбить удар, а чтобы коснуться. Он провёл пальцами по груди автоматона, по швам его элегантного фрака, словно ища пульс у живого существа.

И нашёл. Небольшой, почти декоративный латунный лючок в форме щита, скрытый под тканью. Ключевой доступ к регулятору главной пружины и балансовому модулю – механическому «сердцу» и «мозжечку» автоматона.

Из складок плаща Маска вынула инструмент. Это не был кинжал или отмычка. Это была тонкая, длинная игла из чёрного, матового металла, утолщённая у основания в рукоять с крошечным, сложным циферблатом. Инструмент назывался «регулятор Тише» или, на жаргоне механиков-подпольщиков, «глушитель сердечного такта».

Хранитель, слепой и оглохший в море шума, возможно, почувствовал прикосновение к своему критическому узлу. Он попытался отшатнуться, но его движения уже были разбалансированы. Его свободная рука взметнулась, чтобы схватить запястье Маски.

Тот был быстрее. Он вставил иглу в замочную скважину лючка. Раздался лёгкий, мелодичный щелчок – звук идеально подошедшей отмычки. Затем он повернул циферблат на рукояти на один градус.

С автоматоном стало происходить нечто ужасное в своей тишине и постепенности.

Сначала замедлилось тиканье. Ровное, метрономичное тик-так, тик-так, исходившее из его груди, растянулось, стало неровным: тик… так…… тик………. так….

Затем изменилось жужжание его оптики – оно стало ниже, сиплее, как умирающий шмель.

Движения Хранителя потеряли последние остатки координации. Он больше не шагал, а волочил ноги. Его руки опустились, пальцы судорожно сжались и разжались.

Фарфоровая маска, всегда обращённая прямо, медленно склонилась на грудь. Красный огонёк в глазницах померк, погас, затем вспыхнул в последний раз слабым, багровым отсветом и угас навсегда.

Маска повернула циферблат ещё на градус.

Последним ушёл звук. Жужжание, тиканье, даже скрип суставов – всё стихло. Автоматон замер в неестественной, скрюченной позе: одна нога выдвинута вперёд, корпус развёрнут, рука всё ещё была протянута к Маске, но теперь это был жест не угрозы, а немого, застывшего вопроса.

Наступила тишина. Даже механический паук исчерпал свой заряд какофонии и замер. Тишина была теперь абсолютной, тяжёлой, как свинец.

Человек в Стеклянной Маске вынул иглу. На её кончике не было ни масла, ни осколков. Чистая работа. Он медленно обошёл застывшую статую, некогда бывшую Хранителем. Его голова с маской склонилась набок, будто он оценивал произведение искусства.

– Несовершенная поза, – прошипел он на своём ровном, безжизненном тоне. – Дисбаланс. Неэстетично.

Он подошёл спереди, взял протянутую руку автоматона за запястье. Его движения были удивительно нежными. Он отвёл руку в сторону, согнул её в локте, прижал к торсу, придав ей вид не атакующего жеста, а скромной, почти застенчивой позы.

Теперь Хранитель стоял не как павший воин, а как задумавшийся, слегка уставший учёный, погружённый в размышления. Смерть была замаскирована под глубокую задумчивость.

Маска отступила на шаг, оценивая работу. Лунный свет падал на фарфоровое лицо, лишённое теперь даже намёка на жизнь, на элегантный, бесполезный фрак, на тонкие, замершие пальцы. Это была картина безмолвной, совершенной меланхолии.

– Гармония, – произнёс Маска, и в его голосе впервые прозвучало нечто вроде удовлетворения. – Всё на своих местах.

Он повернулся к Исполнителю, кивнул. Тот уже был у выхода, держа птицу, завернутую в чёрный шёлк. Маска бросил последний взгляд на зал прототипов, на свои отражения в десятках стеклянных колпаков – искажённые, умноженные, бесчеловечные. Затем он шагнул в тень, и тьма приняла его, как родная стихия.

В зале остались лишь экспонаты под стеклом, синие огоньки аварийных ламп и изящная, неподвижная фигура у центрального подиума, в позе вечного, безмолвного раздумья. Воздух постепенно очищался от остатков звукового хаоса. И в возрождающуюся тишину, спустя долгую минуту, вкрался один-единственный, тонкий, печальный звук. Дзинь.

Это лопнула, не выдержав окончательной остановки, крошечная, вспомогательная пружинка где-то в глубине механизма Хранителя. Последний вздох. Последний звук. После которого воцарилась тишина, которую уже ничто не могло нарушить.

––

Этервиль не знал о тихой трагедии в Зале Прототипов, но проснулся с ощущением, что в его чёткий, механистичный ритм вкралась фальшивая нота. Слух распространился быстрее пара по трубам – невидимый, проникающий в каждую щель, от дымных трактиров Лабиринта до стеклянных галерей Верхних Уровней. И к восьми утра у ворот Королевской Академии Механиков кипела своя, шумная жизнь.

Площадь перед величественным зданием из гранита и стали напоминала растревоженный улей. Толпа зевак – от любопытных клерков, опоздавших на службу, до торговок с овощных рынков – стояла за натянутой полицейской верёвкой, тянула шеи и перешёптывалась. В воздухе витал запах жареных каштанов, конского навоза и всеобщего возбуждения.

Репортёры в потрёпанных котелках, с блокнотами в руках, осаждали немногочисленных полицейских в синих мундирах с медными пуговицами.

– Инспектор, подтвердите информацию о призраках! – кричал один, пытаясь заглянуть за спину офицера.

– Правда ли, что украденный механизм мог читать мысли? – неслось с другого края.

– Называют ли вам имя погибшего стража? Человек или машина?

Полицейские, важные и раздражённые, отмахивались: «Расследование идёт, никаких комментариев! Посторонитесь!»

У самых ступеней Академии стояли громоздкие, на паровом ходу, фургоны криминальной полиции. Оттуда выносили странное оборудование: фотоаппараты на треногах, ящики с липкими листами для снятия пыли, чемоданчики с увеличительными стёклами. Деловитые люди в штатском, явно детективы, с серьёзными лицами курили у подножья колонн, перебрасываясь отрывистыми фразами.

В толпе гуляли самые невероятные версии:

– …слышал, там теперь дыра в полу, прямо в Подземку! Через неё и смылись…