Юрий Адаменко – Макс и Арчи. Дело о механическом соловье (страница 2)

Именно в эту мозаику из былой роскоши и индустриальной современности должен был вписаться Максимилиан Гранд.

Занавес – тяжёлый, с вытканной золотом аллегорией «Покорение стихий» – с шуршащим вздохом пополз вверх. Сцена предстала перед зрителями. Это была не скала в привычном понимании, а нечто в духе «мифологического конструктивизма». Кривая, наклонная плоскость, собранная из стилизованных стальных балок и чугунных труб, к которой Макс-Прометей был «прикован» цепями с огромными, явно ненастоящими замками. В глубине, за матовым стеклом, мерцали и переливались огни миниатюрного города – очеловеченного мира, которому титан подарил огонь. Сбоку, частично скрытый тёмным тюлем, стоял источник реального, а не мифического пламени – паровой генератор для спецэффектов. Он тихо пыхтел, как добродушное чудовище.

На этом фоне, освещённый так, чтобы тени выглядели особенно драматично, замер в своей позе страдальца Макс.

Первые секунды царила тишина, нарушаемая лишь легким присвистом пара откуда-то справа. Потом раздался кашель. Потом – шуршание программы. Макс почувствовал, как знакомые мурашки азарта пробежали по спине. Они не готовы. Они ждут. Сейчас он их возьмёт.

Он сделал едва заметное движение головой, будто сбрасывая невидимую тяжесть, и его голос, низкий и проникновенный, заполнил пространство, ударив в самое сердце зала:

– «О, вы, вечные своды небесные… вы, что взираете на муки творца с холодностью машинного масла…»

Это был не монолог. Это было заклинание. Голос Гранда обладал физической силой. Он заставлял вибрировать лорнеты в руках дам на первых рядах. Он проникал под кожу, щекотал нервные окончания. Даже скучающий фабрикант в ложе с чертежом на секунду оторвался от изучения схемы и поднял бровь.

Макс двигался. Его движения были медленными, величавыми, ограниченными «цепями», но в этих рамках он был скульптурен и мощен. Он обращался к небесам (софитам), к земле (сцене), к людям (залу). Его пальцы, сжимаясь в кулак, казалось, могли раздавить гранит. Его взгляд, полный страдания и гнева, метал молнии в темноту галёрки.

– «Я дал им не искру! Я дал им… МЕЧТУ!»

В этот момент, точно по ремарке (которой не было), паровой генератор аккуратно выпустил облачко белого пара, которое, извиваясь, поползло по сцене к ногам «титана». Макс, ни на миг не выходя из образа, сделал шаг навстречу пару, и струя обволокла его сапоги, создав иллюзию, будто он стоит на облаке или на клубах извергающегося вулкана. В зале пронёсся одобрительный шёпот. Старушки в партере замерли с открытыми ртами.

Макс чувствовал это. Он ловил эту энергию, эту тишину, прерываемую лишь его собственным голосом. Он вёл их за собой в бездны отчаяния и на вершины титанической гордыни. Он был повелителем этого маленького мира на два часа. Пусть зал заполнен лишь на треть. Пусть в ложе бенуара какой-то молодой человек настойчиво что-то чертит в блокноте. Пусть критик из «Этервильского Вестника» уже зевнул во второй раз. Сейчас это не имело значения.

– «И что же они сделали с моим даром?!» – гремел Макс, и его правая рука с такой силой рванула воображаемую цепь, что та зазвенела вполне реально. – «Они построили не алтари! Они построили… КОТЛЫ!»

Он указал пальцем куда-то в сторону партера, и несколько человек невольно обернулись, будто за спиной у них и впрямь стоял гигантский паровой котёл. В этот момент его взгляд скользнул по балкону, где среди теней осветителей он заметил неподвижную маленькую фигурку в кепке. Фигурка не аплодировала, не зевала. Она просто смотрела. Внимательно. Пристально. Не на него, а чуть выше.

Мысль мелькнула и растворилась, смытая очередной волной вдохновения. Ерунда. Осветитель ждёт своей очереди.

Макс продолжил, набирая высоту. Он говорил о цене прогресса, о боли творца, отвергнутого своим творением. Текст был пафосным, местами тягучим, но в его исполнении он обретал плоть и кровь. Он поднял глаза к потолку, к тому месту, где амур с отвалившимся кончиком крыла держал тусклую лампочку. Он не увидел, как от его последнего мощного «ПРОКЛЯТИЕ!», произнесённого с силой, способной разбить стекло, дрогнула и слегка отклонилась от вертикали массивная труба, служившая одной из опор декорации. Небольшая струйка ржавой воды потекла по её шву, капнула вниз, в темноту за кулисами.

Но он почувствовал. Почти физически. Лёгкую, едва уловимую вибрацию под ногами. Не от генератора. От чего-то другого. Он на мгновение сбился, пропустил строчку, но тут же, с гениальной импровизацией, превратил паузу в выразительный, полный немой муки взгляд в зал.

И зал ответил. Не аплодисментами. А тем, что бывает иногда страшнее – полной, завороженной тишиной. Они купились. Они поверили. В этот момент он был не Максимилианом Грандом, уставшим актёром в чудаковатом костюме. Он был Прометеем. И огонь, который он украл, горел не на сцене, а где-то в его груди, вырываясь наружу каждым словом, каждым жестом.

Он не знал, что это был его последний триумф. Что эта тишина была не данью уважения гению, а затаённым дыханием перед самым громким провалом в его карьере. Он стоял в луче света, окутанный паром собственного величия, и готовился изречь кульминационную фразу, ту самую, после которой должен был грянуть гром (его обеспечивал механик за сценой, ударяя молотом по листу железа).

Максимилиан Гранд вдохнул полной грудью. Вся его жизнь, весь его театральный опыт, вся его непоколебимая вера в себя сконцентрировалась в этом вдохе. Он открыл рот, чтобы произнести роковые слова:

– «И Я ДАРУЮ ИМ НЕ ПЛАМЯ, А РА…»

И тут мир рухнул.

В буквальном смысле.

––

Слово «РА…» так и осталось висеть в воздухе, недосказанным, недовоплотившимся в полноценный «РАЗУМ!». Его заглушил звук, который не был ни ударом грома, ни скрежетом разрываемого металла. Это был низкий, угрожающий, многослойный стон. Звук усталости. Звук того, как несколько болтов, не выдержав совокупного веса, вибрации и, возможно, насмешки судьбы, разом и окончательно сдались.

Декорация – та самая величественная «скала» из труб и балок – качнулась. Не вся сразу, а как живое существо, теряющее опору. Сначала её вершина описала короткую, почти невесомую дугу. Потом к ней присоединилось основание, с скрипом поползшее по деревянному настилу сцены.

Макс, чьё всё существо было направлено вовне, к залу, первые доли секунды воспринял это как часть спектакля. Отличный эффект, промелькнуло у него. Дрисколл всё-таки вставил подвижную платформу!

Но потом он увидел лица осветителей на балконе. Они не смотрели на него с восхищением. Они смотрели сквозь него, их глаза были круглы от ужаса, а рты открыты в беззвучном крике. Он почувствовал, как реальность, та самая, что он годами игнорировал в пользу реальности сценической, резко и грубо напомнила о себе холодным сквозняком от движущейся массы металла и дерева.

«Скала» падала не на него. Она падала рядом. Но «рядом» в данном случае означало в полутора футах от его левого плеча. Медленно, неумолимо, с устрашающим достоинством огромной вещи, подчиняющейся законам физики, а не режиссёрскому замыслу.

В зале поднялся хаос. Кто-то вскрикнул. Кто-то, глупец, решил, что это часть шоу, и начал аплодировать, но его хлопки тут же потонули в общем гуле. Критик из «Вестника» шумно отодвинул кресло, готовясь к бегству. Старушки в партере замерли, как кролики перед удавом, их вязальные спицы застыли в воздухе.

А Максимилиан Гранд стоял. Инстинкт самосохранения кричал ему: «Прыгай в сторону! Беги!». Но в его душе заговорил другой, куда более громкий и властный голос. Голос, выдрессированный годами выступлений, падений занавеса не вовремя, забытых реплик партнёров и внезапного чиха в самый патетический момент. Голос, который шептал: «Ничто не должно прерывать Искусство. Даже конец света».

И этот голос победил.

Время замедлилось, растянулось, как карамель. Макс видел, как отслаивается кусок крашеной фанеры, как из разорвавшегося стыка труб вырывается клуб пара, который должен был изображать туман забвения в третьем акте. Он видел выражение лица механика за кулисами – абсолютную, чистейшую панику.

И он сделал шаг. Но не от падающей громады. А навстречу ей.

Это был самый красивый, самый безумный и самый характерный для Максимилиана Гранда жест в его жизни.

Он вскинул руки. Цепи, приковывавшие его к уже почти несуществующей декорации, звякнули с комичной невразумительностью. Его плащ взметнулся. Он встал вполоборота к рушащемуся миру, бросил на зал взгляд, полный такой неподдельной трагедии и такого немого укора, что несколько человек на галёрке инстинктивно притихли. И его голос, тот самый, бронзовый, всезаполняющий голос, прорвался сквозь грохот, шипение пара и людской гам, перекрыл всё, как труба архангела в Судный день:

– «ДАЖЕ РАЗРУШЕНИЕ… – он сделал театральную, в тысячной доле секунды выверенную паузу, – ЛИШЬ ФИНАЛЬНЫЙ АКТ!»

И тут «скала» окончательно встретилась с полом сцены.

Звук был оглушительным. Глухим ударом, звоном рвущегося металла, треском дерева, шипением сотен паровых струй из повреждённых труб. Облако пыли, краски, пара и обломков поднялось к софитам, превратив сцену в эпицентр апокалипсиса в миниатюре. Одна из балок, отскочив, ударила по паровому генератору, и тот ответил протяжным, неистовым воем, выпустив в воздух гигантский белый султан, который тут же начал расползаться по залу.