Юрий Адаменко – Макс и Арчи. Дело о механическом соловье (страница 1)
Юрий Адаменко
Макс и Арчи. Дело о механическом соловье
МАКС И АРЧИ
Дело о механическом соловье
ОГЛАВЛЕНИЕ
1 ………………………………………………………………………………………………………………..4
2 ………………………………………………………………………………………………………………20
3 ………………………………………………………………………………………………………………33
4 ………………………………………………………………………………………………………………49
5 ………………………………………………………………………………………………………………61
6 ………………………………………………………………………………………………………………73
7 ………………………………………………………………………………………………………………85
8 ………………………………………………………………………………………………………………96
9 ……………………………………………………………………………………………………………..118
10 ……………………………………………………………………………………………………………132
11 ……………………………………………………………………………………………………………143
12 ……………………………………………………………………………………………………………155
13 ……………………………………………………………………………………………………………169
14 ……………………………………………………………………………………………………………181
15 ……………………………………………………………………………………………………………194
16 ……………………………………………………………………………………………………………209
17 ……………………………………………………………………………………………………………228
18 ……………………………………………………………………………………………………………243
19 ……………………………………………………………………………………………………………262
20 ……………………………………………………………………………………………………………278
21 ……………………………………………………………………………………………………………289
22 ……………………………………………………………………………………………………………301
23 ……………………………………………………………………………………………………………310
24 ……………………………………………………………………………………………………………324
1
Воздух в гардеробной номер три пах старым бархатом, помадной ваксой и безвозвратно ушедшей славой. Последний аромат, впрочем, категорически отрицался её текущим обитателем. Максимилиан Гранд стоял перед овальным зеркалом в позолоте, слегка потускневшей от времени и театральной пыли, и вглядывался в своё отражение так, будто совещался с самым строгим и самым благодарным своим критиком.
– Сегодня, – произнёс он низким, бархатным контральто, предназначенным стенам, но способному достичь самых дальних галерей, – ты не Максимилиан Гранд. Сегодня… ты – Титан.
Он растянул ударение во втором слоге, наслаждаясь вибрацией в грудной клетке. Звук получился сочным, полновесным, достойным существа, способного швырнуть в богов гору размером с Верхний Уровень Этервиля.
Гардеробная была его святилищем, а её хаос – тщательно выстроенным. На болванках, словно отрубленные головы поверженных драматургических врагов, красовались парики: пудреный кудрявый парик эпохи Просвещения, чёрная грива романтического злодея, лавровый венок (немного пожелтевший) трагического героя. На стене висели афиши: «ГРАНД в „Царе Эдипе“», «МАКСИМИЛИАН ГРАНД – Гамлет, принц Датский», «НЕВИДАННЫЙ УСПЕХ! ГРАНД в комедии „Любовь под паровым прессом“». Между ними, как скромные придворные между монархов, ютились пожелтевшие записки. «Ваш Капулетти заставил рыдать мою жену и кота. Искренне ваш, фанат-механик с Улицы Поршней». Макс знал каждую.
Он взял с туалетного столика крохотный флакончик с маслом «Голос Соловья» – смесь эвкалипта, ментола и чего-то такого, что, по слухам, добывали из паровых клапанов легендарного дирижабля «Цицерон». Несколько капель на указательные пальцы, и он начал втирать масло в виски медленными, круговыми движениями, зажмурившись.
– Внимание… на себя, – прошептал он, разминая связки.
Он начал с гамм. Потом перешёл к скороговоркам. «На мели мы лениво налима ловили, на мели мы лениво налима ловили» – слова лились, как ртуть, чёткие и звонкие даже в полголоса. Затем он расправил плечи, откинул голову и, глядя в потолок, где паутину ткали не пауки, а тончайшие трещинки в штукатурке, изрёк:
– Быть иль не быть, вот в чём вопрос…
Он не просто говорил. Он наполнял текст медью, кровью и паром. Он проживал его. Зеркало слегка запотело от дыхания. Где-то за стеной нервно кашлянули. Макс улыбнулся. Его голос всё ещё имел силу. Силу остановить, убедить, очаровать. Силу, которая когда-то заставила замолчать на целый акт разбушевавшегося графа Ольстерского, решившего, что «Гамлет» – это слишком затянуто.
Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую бархатную портьеру, подбитую суконцем, чтобы не пропускать шум с улицы. Но шум Этервиля не останавливался ничем. Это был постоянный, низкочастотный гул – симфония прогресса. Где-то внизу, в Лабиринте, шипели и стучали машины. Над крышами, разрезая клубящийся смог, плыли, мерцая сигнальными огнями, медные дирижабли. Один из них, рекламирующий «Чистку дымоходов от Гроссмана и сыновей», завис прямо напротив окна, и Макс на мгновение встретился взглядом с застывшим на его борту недовольным лицом манекена в костюме трубочиста.
– Смотри и учись, – усмехнулся Макс манекену. – Ты чистишь трубы. А я… я очищаю души.
Он отпустил портьеру. Вернулся к зеркалу. Надел сорочку с накрахмаленным жабо, долго и тщательно завязывал галстук-бабочку. Каждый жест был отточен, выверен, как па фехтовальщика. В этой комнате он был и режиссёром, и актёром, и восторженной публикой.
Раздался осторожный стук в дверь.
– Войдите! – прогремел Макс, не оборачиваясь, вкладывая в два слога гостеприимство короля, принимающего послов.
Дверь скрипнула. В проёме замер Билли, суфлёр, маленький, суетливый человечек, вечно пахнущий мокрой бумагой и страхом.
– М-мистер Гранд… господин Дрисколл просил напомнить… насчёт… э-э… хронометража. Первый акт…
Макс медленно повернулся. Он смотрел на Билли не сверху вниз (хотя физически это было именно так), а как бы с высокой горы на крошечное, озабоченное селение у её подножия.
– Билли, мой друг, – голос Макса стал медовым, снисходительным. – Ты когда-нибудь пытался урезать гром? Или остановить прилив, указав ему на часы? Искусство, дорогой мой, – это не паровоз, следующий расписанию. Это – стихия.
Билли заёрзал.
– Так точно, мистер Гранд, но господин Дрисколл сказал, что если второй монолог о страданиях Прометея продлится больше двадцати минут, паровой генератор для эффектов может перегреться, и…
– Пусть перегревается! – воскликнул Макс, вскидывая руки. – Пусть свистит, плюётся паром и заставляет дам в первых рядах хвататься за сердца! Это будет не техническая неполадка, Билли! Это будет – метафора! Метафора бушующего духа, рвущего оковы посредственности!
Билли, окончательно сбитый с толку этой риторикой, только кивнул и исчез, тихо прикрыв дверь.
Макс снова остался наедине со своим отражением. Лёгкая тень раздражения пробежала по его лицу. Дрисколл. Этот инженер, возомнивший себя Мельпоменой. Этот человек, считающий, что драматургия измеряется в литрах пара на квадратный фут сцены. Но сейчас не время для гнева. Сейчас время для концентрации.
Он подошёл к вешалке и снял свой костюм для сегодняшнего вечера – не просто костюм, а доспехи. Стилизованные под древнегреческие, но сшитые из самого прочного чёрного бархата, с нашивками в виде шестерён и цепей из матового металла. Он облачался в них медленно, ритуально. Каждая застёжка, каждая пряжка – шаг к превращению.
Наконец, он накинул на плечи плащ-триболу из ткани, казавшейся сотканной из самого этервильского ночного тумана. Он взглянул в зеркало. Перед ним стоял уже не Максимилиан Гранд. Стоял Титáн. Повелитель скал и молний. Страдалец. Герой. Его взгляд был устремлён вдаль, за стены этой комнаты, за пределы театра.
– Город, – тихо, но внятно произнёс он своему отражению, – всего лишь новая сцена. Побольше. Потеатральнее. А все эти люди… – он мотнул головой в сторону невидимого зала, – всего лишь статисты в грандиознейшей из пьес. И сегодня… сегодня мы дадим им представление, которое они запомнят до конца своих невыразительных дней.
Он повернулся, и плащ драматично взметнулся за ним. Рука легла на дверную ручку. В его глазах горел огонь – тот самый, мифический, который, как он верил, он однажды похитил у богов, чтобы подарить человечеству. Он был готов.
Последний взгляд на гардеробную. На парики-головы. На пожелтевшие афиши. На флакончик «Голоса Соловья». Он улыбнулся – улыбкой, полной снисходительной нежности к этому маленькому миру, который он вот-вот покинет, чтобы завоевать мир больший.
Максимилиан Гранд вышел из гардеробной номер три. Он шёл навстречу своей судьбе. Он не знал, что судьба, как плохой драматург, приготовила для него не героическую сагу, а фарс с падающими декорациями. Но даже если бы и знал – он бы лишь громче произнёс свой первый монолог. Таков уж был его характер.
––
Театр «Обертон» в этот вечер напоминал не столько храм искусства, сколько слегка разладившуюся, но всё ещё величественную паровую машину. Софиты, больше похожие на иллюминаторы крейсера, выбрасывали конусы жёлтого света, в которых кружились мириады пылинок и мельчайшие капли конденсата. Воздух был тёплым, влажным и имел сложный букет: в нём угадывались запахи грима, лака для ботинок, запотевших шуб, перегретого масла из машинного отделения под сценой и слабый, но назойливый аромат дешёвого одеколона с галёрки.
Сам зал был диковинным гибридом. Позолоченные лепные амуры на потолке соседствовали с чугунными вентиляционными решётками, откуда периодически доносилось негромкое шипение и вырывались клубы пара, ароматизированного ромашкой (попытка дирекции Дрисколла «оздоровить атмосферу»). Бархат на креслах был благородно-выцветшим, а вот поручни в ложах отполированы до зеркального блеска тысячами локтей. В одной из центральных лож вместо герба красовался аккуратно выгравированный на медной табличке сложный чертёж парового дифференциала – её владелец, фабрикант, считал это высшей эстетикой.