Юрий Адаменко – Макс и Арчи. Дело о механическом соловье (страница 17)

– Ну что, партнёр, – прошептал Макс, и в его голосе зазвучали боевые нотки. – Время входить в роль. Помни, я – увлечённый драматург, ищущий вдохновения в шестерёнках. Ты – мой молчаливый… племянник-ученик. Или ассистент. Молчи и смотри.

– Я всегда молчу и смотрю, – отозвался Арчи, не сводя глаз с одного из окон на втором этаже, где, ему показалось, дрогнула занавеска.

– Идеально! – Макс потянул за рычаг звонка. Раздался чистый, негромкий, но удивительно далеко разносящийся звук – дзинь-дон. Как удар крошечного, очень точного камертона.

Они замерли в ожидании. Из-за двери не донёсся ни шорох, ни шаг. Только тиканье десятков невидимых часов за толстым деревом, сливаясь в ровный, мерный гул, будто само здание было огромным хронометром, отсчитывающим секунды до их входа в логово Хромого Ганса.

––

Дверь открылась не сразу. Сначала раздался сухой щелчок, будто сработала массивная защёлка изнутри. Затем она отъехала на дюйм, и в щели показался узкий вертикальный срез темноты и бледное, недоверчивое лицо. Лицо принадлежало не Гансу, а мальчику лет тринадцати, тощему и бледному, как побег картофеля, выросший в подвале. Он молча осмотрел их, его взгляд скользнул по дорогому (относительно) костюму Макса и задержался на Арчи – будто искал что-то знакомое в его рабочей одежде. Потом, не сказав ни слова, мальчик отступил, впуская их внутрь.

Воздух мастерской ударил в лицо, как густой, насыщенный бульон. Это был сложный, почти осязаемый коктейль: едкая острота паяльной кислоты, сладковатый дух расплавленного олова, тяжёлый запах машинного масла, пыль старой бумаги и… ваниль. Где-то здесь стояла открытая банка ванильного сахара, использовавшегося, как знал Арчи, для мягкой полировки мелких деталей.

Пространство было меньше, чем казалось снаружи, и представляло собой одну комнату, забитую до самого низкого потолка. Полки, сколоченные из грубых досок, гнулись под тяжестью банок, коробок, механизмов. В стеклянных сосудах плавали в масле какие-то шестерёнки, пружины, кристаллы. На стенах висели старинные часы всех видов: карманные, каминные, стенные с маятниками, башенные в миниатюре. Но главное – они все работали. Тикали, стучали, цокали, звонили, создавая непрерывный, гипнотизирующий хор времени. Сотни стрелок, двигаясь с разной скоростью, превращали стену в живую, мерцающую абстракцию.

В центре этого хронометрического хаоса, под самым ярким светом керосиновой лампы с зелёным стеклом, сидел человек.

Хромой Ганс оказался не старым, а вечным. Ему можно было дать и сорок, и шестьдесят. Его лицо было худым, с острым носом и тонкими, плотно сжатыми губами. Волосы, тёмные с проседью, были аккуратно зачёсаны. Но главное – глаза. Они были светлыми, серо-голубыми, и смотрели из-под тяжёлых век с невероятной, хищной внимательностью. Он сидел за широким верстаком, заваленным инструментами, и перед ним, под увеличением лупы на шарнирном штативе, лежала вскрытая грудь карманных часов. Его левая нога, обутая в специальный ботинок на утолщённой подошве, была вытянута в сторону. Он не поднялся.

– Шмидт? – осведомился Макс, снимая шляпу с размашистым жестом, который едва не задел полку с колбами.

– Для клиентов – да, – ответил человек. Голос у него был неожиданно низким и бархатистым, без единого намёка на хрипоту. Он отложил пинцет. – Вы, судя по всему, не с часами. Или с очень большими.

– С часами вечности, дорогой мастер! – воскликнул Макс, делая шаг вперёд и окидывая взглядом комнату с видом знатока. – Я – Максимилиан Гранд. Драматург. А это мой… протеже, Арчи. Мы ищем не ремонт, а вдохновение! Видите ли, я задумал пьесу. Пьесу о гении, затворнике, титане мысли, который в этой самой, простите, копоти и тесноте созидает новые миры! Мне нужны детали. Не бутафорские, а настоящие. Чтобы актёры, держа их в руках, чувствовали… пульс прогресса!

Ганс слушал, не меняя выражения. Его пальцы, длинные и удивительно тонкие для такого места, перебирали крошечную отвёртку.

– Пьесы, – повторил он без интонации. – У меня обычно покупают детали для механизмов. А не для пьес.

– Но разве механизм – не высшая форма драмы? – парировал Макс, разгорячённый собственным вдохновением. – Напряжение пружины! Разрешение шестерёнок! Трагедия сломанной оси и комедия вовремя подмазанного подшипника! Мне нужны детали сложные, редкие… может, даже немного нестандартные. Например, – он сделал паузу, ловя взгляд Ганса, – детали с применением диэлектриков? Или с экранирующим покрытием? Чтобы передать на сцене идею невидимых сил, токов, полей!

Арчи, тем временем, стоял у входа, притворяясь зачарованным стеной с часами. Но его глаза, привыкшие к полутьме, уже провели первичный осмотр. Он отметил три выхода: дверь, в которую вошли; занавешенный проём в глубине, вероятно, ведущий в жилые помещения; и люк в полу возле верстака Ганса, прикрытый потрёпанным ковриком. Отметил мальчика, который забился в угол и смотрел на них, как зверёк из норы. Отметил отсутствие окон на уровне улицы – только под потолком, узкие, грязные, почти не пропускающие свет. Это была крепость. Или ловушка.

Ганс откинулся на спинку стула. Его светлые глаза изучали Макса, будто пытаясь определить калибр и происхождение этой внезапно ворвавшейся в его мир шумной птицы.

– Нестандартные детали стоят нестандартных денег, господин… Гранд, – произнёс он медленно. – И их поиск требует времени. Чем конкретно вы интересуетесь?

Это был момент истины. Макс заколебался. Слишком конкретный вопрос мог выдать их. Слишком расплывчатый – закончить разговор.

– Всё, что… блестит необычным блеском, – сказал он, играя в рассеянного художника. – Может, сплавы с памятью формы? Или прозрачные детали с… металлической паутиной внутри? Для эффекта призрачного свечения!

Арчи, слушая, мысленно одобрил ход. Макс вложил в описание именно те характеристики, что были у их образца. Теперь всё зависело от реакции Ганса.

Тот не дрогнул. Но в его глазах, этих светлых, внимательных глазах, промелькнула едва уловимая тень. Не страх. Скорее… перерасчёт. Как если бы в сложную, отлаженную формулу вдруг ввели новую, непредвиденную переменную. Он взял со стола тряпицу и начал медленно вытирать пальцы.

– Прозрачные детали с металлической сеткой, – повторил он. – Это специфический запрос. Для таких вещей нужны не только деньги. Нужны причины. И, главное, нужны правильные люди, которые их делают. А таких людей… – он закончил вытирать руки и бросил тряпку на стол, – …в моей мастерской нет. Извините, что разочаровал.

Это была не ложь, сказанная гладко. Это была отточенная, многослойная правда. «Нет в мастерской» не означало «не знаю, где взять». И «правильные люди» – это уже был намёк. Ганс что-то знал. И он дал понять, что говорить об этом не намерен. Театр одного актёра столкнулся с тихим, непробиваемым занавесом профессиональной осторожности.

––

Тишина, последовавшая за словами Ганса, была густой, как масло в его банках. Её заполняло лишь назойливое, всепроникающее тиканье. Макс почувствовал, как привычная почва уверенности слегка поплыла у него под ногами. Этот человек не поддавался на напор. Его защита была не в грубости, а в абсолютной, ледяной закрытости.

«Нет в мастерской, – повторил про себя Макс, и в его актёрском мозгу щёлкнул тумблер. Если не удаётся взять искренностью, надо брать наглостью. Если не можешь быть покупателем – стань угрозой. Но изящной.

– Правильные люди… – протянул он, делая вид, что обдумывает. Он отошёл от верстака и принялся расхаживать по узкому проходу между полками, поглаживая лацканы своего пиджака. – Понимаете, мастер Шмидт, я не только драматург. Я ещё и исследователь городских… мифов. И сейчас по городу ходит один весьма любопытный миф. О человеке со стеклянной маской. Вы не слышали?

Он бросил это небрежно, будто обсуждая погоду, но всё его существо было напряжено, ловя малейшую реакцию. Арчи, стоя у стены с часами, внутренне одобрил ход. Прямой намёк. Провокация.

Ганс не вздрогнул. Он взял со стола крошечную пружинку, поднёс её к свету лампы и начал выправлять виток пинцетом.

– Мифы – для ваших пьес, господин Гранд. У меня работа. Конкретная.

– О, конечно! – воскликнул Макс, как бы обрадовавшись. – Конкретная! Как и те самые детали, которые, как мне говорили… ну, да вы поняли. Говорят, такие штуки могут даже звук особый улавливать. Или, наоборот, не пускать. Будто бы кто-то в нашем городе очень интересуется такими… звукоизолирующими технологиями. И готов за них платить. Очень хорошо платить.

Он остановился как раз напротив того места на стене, которое ранее заметил Арчи. Стоя спиной к Гансу, он широким жестом указал на какой-то диковинный часовой механизм в стеклянном колпаке.

– Боже, взгляните на эту работу! Какая тонкость! Какое изящество! Это же чистая поэзия в металле! – Он загородил собой обзор, наклонившись к полке, и его громкий, восторженный голос заполнил собой всё пространство, отвлекая внимание.

Это был сигнал. Может, и неосознанный со стороны Макса, но для Арчи – кристально ясный. «Работай».

Пока Макс сыпал комплиментами неодушевлённому механизму, Арчи позволил себе стать чуть более заметным. Он отошёл от своей позиции у двери и сделал несколько бесшумных шагов вглубь комнаты, вдоль стены, противоположной верстаку. Его глаза, привыкшие читать пространство, как книгу, теперь изучали не содержимое полок, а саму структуру комнаты.