Юрий Адаменко – Логистика зла (страница 5)

Юноша в чёрном почувствовал движение и настороженно, одним глазом, скосился на протянутую руку. Увидев флакон, он замер. На его лице промелькнула целая гамма чувств: недоумение, смущение, а затем – чистое, детское облегчение. Маска трагического величина треснула и поползла вниз. Он молча, почти стыдливо, взял флакон. Их пальцы не соприкоснулись.

Потом, отвернувшись к окну и прикрывшись ладонью, он быстрым, ловким движением закапал себе в глаз. Секунду посидел с закрытыми веками, глубоко вздохнул. Напряжение в плечах немного спало. Он вернул флакон Лехе, на этот раз кивнув – коротко, почти невидимо. Это был не благодарственный кивок, а кивок сообщника. Кивок, который говорил: «Да. Я понял. И ты понял. И ладно уж».

Они снова сидели молча. Но молчание это было уже иного качества. Прежнее было натянутым, разделяющим. Теперь же оно стало общим, почти комфортным пространством, в котором не нужно было ничего изображать. Леха убрал флакон. Его сосед перестал изображать «леденящий взгляд» и просто смотрел в окно, изредка моргая. Тик прекратился.

Где-то на другом конце вагона орк закончил ряд, отложил вязание и достал термос, разливая по крышке что-то пахучее и мясное. Девушка с гробиком закрыла блокнот и уставилась в потолок, представляя, наверное, масштабы своего будущего величия. Вагон жил своей жизнью – скучной, странной, бытовой.

Леха и юноша в чёрном больше не смотрели друг на друга. Но между ними уже было установлено базовое, невербальное соглашение о взаимном ненападении и признании общей непринадлежности к этому театральному действу. Это был первый, самый примитивный и поэтому самый прочный вид союза – союз тех, кто оказался не в своей тарелке и молча решил не делать из этого лишней трагедии. Пока что.

––

Молчание длилось ещё минут десять, пока за окном редкие огни промзоны окончательно не растворились в густой, почти физической темноте леса. Лес этот не походил на уютный сосновый бор; деревья стояли тесными рядами, как исполинские частоколы, их стволы были прямыми и неестественно гладкими, а кроны терялись в низко нависшем тумане, поглощавшем свет одиноких фонарей на опорах. Это был не пейзаж, а инженерное сооружение, призванное вызывать чувство отчуждения.

Именно эта угнетающая правильность за окном, похоже, и стала последней каплей для юноши в чёрном. Он тихо вздохнул, и этот вздох не был исполнен поэтической тоски. Это был усталый, житейский выдох человека, у которого затекли ноги.

– Спасибо, – сказал он так же тихо, не глядя на Леху. – Глаз… сдаёт при переутомлении.

Голос у него оказался не низким и зловещим, а обычным, даже слегка высохшим от волнения.

– Не за что, – так же нейтрально ответил Леха, глядя в своё окно. – Условия труда, судя по всему, будут вредные. Нужно беречь инструменты.

– Инструменты? – юноша обернулся, и в его глазах мелькнуло недоумение.

– Зрение. Мышление. Нервную систему, – перечислил Леха, как бы составляя список. – Основные активы на данный момент.

Юноша почти улыбнулся, но поймал себя и снова сделал серьёзное лицо, хотя оно уже не убеждало.

– Ты… ты тоже не особо похож на… – он замялся, ища слово.

– На законченного злодея? – закончил за него Леха. – Нет. Меня, как я понял, взяли за скучное мышление.

– За что?

– Так мне демон на «горячей линии» и сказал. «Ваше мышление слишком скучное. Это ценно». Полагаю, это был комплимент в их системе координат.

Теперь юноша улыбнулся по-настоящему – коротко, нервно, но искренне.

– Меня – по семейной линии. Все предки – некроманты, чародеи мрака, архивариусы ужаса. А я…– Он замолчал, сжав пальцы. – Я скелетов боюсь. Они хрустят. Этот звук… у меня мурашки.

Леха кивнул, как если бы коллега сообщил ему об аллергии на определённый тип бумаги. Факт принят к сведению.

– Практическая проблема. С ней надо будет что-то решать. А как тебя звать?

– Влад. Фамилия… длинная и с апострофом. Не будем.

– Леха.

Влад фыркнул, прикрыв рот ладонью.

– Ты слышал, как они на станции объявляли? «Пассажиры с билетами «Вечное томление» – ждите отдельный вагон». У них тут всё по тарифам.

– Где есть тарифы, есть возможность сэкономить, – автоматически заметил Леха. – Или найти лазейку. Пока что я вижу только огромные накладные расходы на поддержание антуража.

Разговор постепенно оживлялся, теряя осторожность. Они говорили шёпотом, но уже не так оглядывались по сторонам. Влад рассказал, как его семья (мать – архивариус в муниципальном архиве кошмаров, отец – наладчик защитных барьеров среднего звена) восприняла его вызов в Академию как великую честь и чуть не расплакалась от гордости. Леха, в свою очередь, описал реакцию своих родителей, с их банкой лечо и верой в то, что «агрессивная среда» – лучшая стажировка.

– Значит, мы оба – заложники семейных амбиций и сбоя в системе «ГосЗло», – подытожил Влад с неожиданной для его образа иронией.

– Временно, – поправил Леха. – Пока не соберём достаточно данных о системе. Любая система имеет уязвимости. Особенно такая…– Он жестом обвёл вагон, где орк доедал свою закуску, а девушка с блокнотом теперь что-то шептала, глядя на паутину в углу окна, – …перегруженная нефункциональным декором.

Влад посмотрел на него с новым интересом, уже без тени неловкости.

– Ты правда мыслишь, как бухгалтер. Или инженер.

– Я мыслил как будущий логист, – поправил Леха. – Видел оптимальный путь из точки А в точку Б. Сейчас точка А – это этот вагон. Точка Б – непонятно где и что. Задача – выяснить параметры точки Б с минимальными для себя потерями.

– А я… – Влад задумался. – Я, наверное, просто хочу, чтобы меня не заставляли делать вид, будто мне нравится хруст костей.

Это было честное признание. Прагматичное и человечное. Леха кивнул. Общая платформа была найдена. Они оба были вынужденными мимикрантами в среде, правила которой считали нелепыми. Это уже была основа для стратегического партнёрства.

Из динамиков снова раздался треск.

– Граждане пассажиры, приближаемся к станции «Порог Академии». Конечная. Просьба подготовиться к высадке и проверить, не забыли ли вы свои мрачные предчувствия и выданный казённый инвентарь. Погода на платформе: туман, температура – на грани отчаяния, ветер переменный, несущий запах сырой земли и формализованных ожиданий.

Леха и Влад переглянулись. Спектакль продолжался. Но теперь у них было негласное соглашение наблюдать за ним вместе, с одной критической, немного отстранённой точки зрения. И это уже было не так страшно.

––

«Тёмный Экспресс» замедлял ход с противным, протяжным скрежетом, будто металл нехотя терся о металл. За окнами вместо леса теперь клубился густой, молочный туман, поглощавший всё дальше десяти метров. Свет вагонных окон упирался в эту белёсую стену, отражался и возвращался обратно, заливая салон призрачным, безжизненным сиянием. Казалось, они ехали не по рельсам, а плыли сквозь безвоздушное пространство между мирами.

Поезд окончательно остановился. Динамики хрипло выдохнули:

– Станция «Порог Академии». Конечная остановка. Все вон.

Никаких пожеланий приятного дня или предупреждений о забытых вещах. Просто констатация факта.

Леха и Влад поднялись вместе с остальными пассажирами. Общая атмосфера в вагоне изменилась – исчезла расслабленность орка-вязальщика, девушка с гробиком нервно сжала свой саквояж, даже существо в плаще, источавшее запах земли, выпрямилось. Всех, даже самых погружённых в свои роли, этот туман и лаконичное объявление вернули к реальности происходящего. Дорога закончилась. Начиналось нечто настоящее.

Платформой это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Это был короткий, низкий бетонный перрон, частично заросший каким-то цепким мхом с фосфоресцирующим синеватым отливом. Навеса не было. Туман оседал на одежде мелкими, холодными каплями. В воздухе стояла гробовая тишина, нарушаемая только шарканьем ног и редкими всхлипами того самого юноши с футлярами, который снова пытался всё удержать в руках.

На перроне не было ни касс, ни расписаний, ни даже привычной урны. В центре, у единственного фонаря с треснувшим стеклом, стоял автомат. Не современный сенсорный терминал, а старый, железный, похожий на гибрид газовой колонки и сейфа. На нём красовалась табличка: «БИЛЕТЫ В ОДИН КОНЕЦ. (Продажа осуществляется за монеты или по предъявлении студенческой тьмовой книжки. Сдача не выдаётся. Неиспользованные билеты сгорают вместе с держателем по истечении срока годности)». Рядом валялось несколько серых, смятых бумажек – видимо, те самые «неиспользованные билеты».

От этой унылой картины веяло таким беспросветным, бюрократическим отчаянием, что даже Леха на секунду ощутил ледяную тяжесть в желудке. Это был не ужас перед монстром, а глубокая, экзистенциальная тоска перед лицом совершенной, отлаженной бессмысленности.

– Красиво, – прошептал Влад, кутаясь в свой чёрный плащ, который отсырел и обвис. – Прямо как в той песне… «На станции «Скорбь» сойди…» Только тут даже скамейки нет.

Их внимание привлекло движение. Из тумана на дороге, ведущей вглубь от перрона, выплыли огни. Жёлтые, мутные, они приближались, сопровождаемые натужным рёвом двигателя и скрежетом тормозов. Из белой пелены материализовался транспорт.

Это был автобус. Нет, это была пародия на автобус. Когда-то, в незапамятные времена, это, вероятно, был «ПАЗик» советского производства. Сейчас он представлял собой коробку из ржавого железа и облупившейся краски гнилостно-болотного цвета. Фары, словно два косых, больных глаза, смотрели в разные стороны. Колёса были разного размера. По борту тянулась кривая, нарисованная от руки полоса, изображавшая, видимо, языки пламени. На лобовом стекле, заляпанном грязью, висела картонная табличка: «ШАТТЛ ВАЗ». А ниже, более мелко: «РЕЙС: «БЕЗНАДЁГА». НЕ КАСАТЬСЯ КОСТЕЙ».