Юрий Адаменко – Хроноинквизиция. Стажёр (страница 13)

Он поставил бутылку, надел куртку, висевшую на спинке стула. На секунду задержался, глядя на Матвея.

— Слушай, стажёр, — сказал он. — Сейчас ты увидишь, как выглядит наша работа. Не в учебниках и не в картинках. Вживую. Кровь, грязь и смерть. Девочка, которая могла бы жить, но не будет. И монстр, который это сделал. — Он сделал паузу. — Если хочешь передумать — сейчас самое время. Скажешь, что заболел, я тебя прикрою. Пойдёшь в архив, будешь бумажки перебирать. Никто не осудит.

Матвей посмотрел на него. Вспомнил фотографию родителей. Вспомнил слова Горского: «Ты под колпаком с рождения». Вспомнил, как стоял на Исаакиевской площади и видел плывущее лицо.

— Я не передумаю, — сказал он.

Корвус хмыкнул.

— Ладно. Тогда пошли. Чикаго ждёт.

Он направился к выходу. Матвей двинулся за ним. У двери Корвус обернулся:

— И блокнот свой возьми. Может, пригодится. Записывать, как тебя жрать будут.

Он усмехнулся своей кривой усмешкой и вышел в коридор.

4

4

Коридор, по которому они шли, становился всё мрачнее с каждым шагом. Лампы здесь горели реже, многие мигали, создавая эффект стробоскопа. Стены из гладкого пластика сменились голым бетоном, кое-где подтёки ржавчины тянулись от потолка к полу. Под ногами хлюпало — то ли вода, то ли что-то другое, Матвей старался не вглядываться.

— А почему здесь так... — начал он.

— Страшно? — перебил Корвус. — Потому что это боевой сектор. Здесь не проводят экскурсий. Сюда приходят работать.

Он толкнул массивную металлическую дверь с табличкой «БОЕВОЙ СЕКТОР. ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПОЛЕВОГО СОСТАВА. ПОСТОРОННИМ — СТРЕЛЬБА НА ПОРАЖЕНИЕ».

— Они серьёзно? — спросил Матвей, кивая на табличку.

— В прошлом году одного аналитика засосало сюда. Любопытный был. — Корвус усмехнулся. — Нашли только ботинки. И то потому, что они были казённые, на учёте.

Матвей сглотнул и шагнул за дверь. Зал хронокапсул в боевом секторе не имел ничего общего с учебным корпусом. Там было стерильно, светло, пахло пластиком и дезинфекцией. Капсулы стояли аккуратными рядами, блестя хромом и стеклом, как новенькие автомобили в салоне.

Здесь...

Здесь было огромное помещение, напоминающее ангар. Высокие сводчатые потолки терялись в темноте, откуда свисали цепи и какие-то конструкции. Пол — бетонный, в масляных пятнах и странных подтёках. Вдоль стен тянулись ряды шкафчиков с инструментами, баллоны со сжатым газом, стеллажи с непонятными запчастями.

И капсулы. Они стояли в центре зала — пять или шесть штук, беспорядочно, как будто их сюда просто завезли и бросили. Никаких аккуратных рядов. Каждая на своём месте, каждая — индивидуальность.

Их размеры поражали. Учебные капсулы были компактными, почти изящными. Эти — огромные. Трёхметровые конструкции из тёмного металла, опутанные проводами и трубками. Стекло иллюминаторов — толстое, пуленепробиваемое, в мелких трещинках и царапинах. Корпуса в вмятинах, сколах, следах какой-то дикой обработки.

Матвей подошёл к ближайшей капсуле, разглядывая её бок. Здесь металл был исполосован глубокими бороздами. Три параллельные линии, похожие на следы от огромных когтей. Они прошли по броне, содрав краску и оставив глубокие царапины.

— Это что? — спросил Матвей, проводя пальцем по борозде. Металл был холодным и каким-то... мёртвым, что ли.

— А сам как думаешь? — Корвус остановился рядом.

— Когти? — Матвей не верил своим глазам. — Но какие когти могут оставить след на металле? На броне?

— Хорошие когти, — спокойно ответил Корвус. — Хронофаги, когда входят в раж, могут материализовывать часть своей сущности. У некоторых — когти. У некоторых — зубы. У одного моего знакомого был случай с щупальцами, но это редкость.

Матвей уставился на царапины. Если Хронофаги могут так портить металл, что они делают с человеческой плотью?

— Не ссы, — Корвус хлопнул его по плечу здоровой рукой. — Эти царапины — от прошлого пилота. А он, между прочим, жив до сих пор. В дурке, правда, но жив.

— Утешили, — буркнул Матвей.

Они прошли дальше. Матвей разглядывал капсулы, и каждая носила следы боёв. Пулевые отверстия — аккуратные дырочки в металле, некоторые заварены, некоторые зияют чёрными дырами. Вмятины от ударов. Оплавленные участки — будто по броне прошёлся лучом плазмы.

Запах здесь стоял соответствующий. Пахло озоном — это Матвей знал, так пахнут мощные электрические разряды. Но к озону примешивалось что-то ещё. Что-то сладковатое, тошнотворное. Так пахнет, наверное, на бойнях. Или в моргах.

— Чем это... пахнет? — спросил он, морща нос.

— Хронофагами, — ответил Корвус. — Вернее, их останками. Когда мы их убиваем, они рассыпаются в прах. Но запах остаётся. Навсегда. — Он потянул носом. — Я уже привык. И ты привыкнешь, или сдохнешь.

— Оптимистично.

— Реалистично.

Корвус остановился у одной из капсул. Она была не самой большой, но выглядела... основательной. Тёмно-серый металл, толстое стекло, массивные петли. На боку, прямо поверх краски, была нанесена надпись от руки — белой краской, неровными буквами:

«Корвус. 247 прыжков»

Матвей уставился на цифру. Двести сорок семь раз этот человек прыгал в прошлое. Двести сорок семь раз рисковал жизнью, здоровьем и рассудком. Двести сорок семь раз возвращался.

— Сколько вы... — начал он.

— Жив? — Корвус усмехнулся. — Как видишь. Пока.

Он похлопал капсулу по боку, как старого друга.

— Это моя девочка. «Ворона». Самая надёжная капсула во всей Инквизиции. На ней я сделал больше половины прыжков. Она меня вытаскивала из таких передряг, что страшно вспомнить. — Он понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Однажды в ней застряла пуля, выпущенная из ружья семнадцатого века. Пуля пробила стекло, но завязла в подголовнике. В трёх сантиметрах от моей головы.

— И вы продолжаете на ней летать? — изумился Матвей.

— А ты предлагаешь новую взять? — Корвус фыркнул. — Новая — она необкатанная. Характера не знаешь. А эта — проверенная. Я в ней как в танке.

---

Вокруг капсулы суетились техники. Их было трое — двое мужчин и одна женщина, все в заляпанных комбинезонах, с нашивками обслуживающего персонала. Они ползали вокруг «Вороны» с инструментами, проверяли каждый болт, каждый провод, каждый контакт. Один из них, пожилой лысый мужик с лицом, изъеденным кислотой, залез под капсулу и оттуда доносилось его кряхтенье и маты.

— Давление в норме, — докладывала женщина-техник, вглядываясь в показания прибора. — Хроно-стабилизатор на семьдесят три процента. Для прыжка в двадцатый век хватит.

— А почему не сто? — спросил Матвей.

— Потому что сто не бывает, — буркнул лысый из-под капсулы. — Идеальных показателей не существует. Есть только достаточные. А достаточные — семьдесят три.

Матвей хотел уточнить, что значит «достаточные», но Корвус перебил:

— Не отвлекайся, стажёр. Слушай сюда.

Он стоял снаружи, опершись здоровой рукой о край люка, и смотрел на Матвея сверху вниз. Протез гудел, перебирая пальцами — то ли от нетерпения, то ли просто настройка.

— Чикаго, 1923 год. Запомнил?

— Запомнил, — кивнул Матвей и потянулся за блокнотом.

Он достал свой потрёпанный журнал, открыл чистую страницу, приготовил ручку.

Корвус закатил глаза. Техники, услышав шуршание страниц, обернулись и уставились на Матвея с любопытством.

— Ты серьёзно? — спросил Корвус.

— Я записываю, — пояснил Матвей. — Чтобы ничего не упустить.

— Господи, — выдохнул лысый из-под капсулы. — Ещё один грамотей. Помяните моё слово, не жилец.

— Заткнись, Петрович, — бросил Корвус, не оборачиваясь. — Работай давай.

Он снова уставился на Матвея.

— Ладно. Пиши, если так неймётся. — Он вздохнул. — Чикаго, 1923 год. Эпоха сухого закона. Это значит, что спиртное там вне закона, но пьют все, как лошади. Подпольные бары на каждом углу, гангстеры, перестрелки.

Матвей быстро записывал: «Сухой закон, подпольные бары, гангстеры».

— Девочка, — продолжил Корвус. — Десять лет. Найдена мёртвой в подвале жилого дома. Причина смерти — старческая немощь. Тело состарилось за секунду.