Юна Трейстер – Золотая медаль или детство. Как один отец тренировал дочь к олимпиаде (страница 4)

– Девочка! Быстрее раздеваемся! Не задерживаем забег! – крикнул мне судья, готовясь давать команду. Я сбросила тренировочные вещи в кучу и прибежала к старту.

Двойной свисток прекратил гул по манежу, и судья скомандовал:

– На старт!

Мои соперницы в одно движение встали по колодкам, а я перекрестилась и только потом, не дыша, поставила ноги в упоры.

– Внимание!

Все подняли таз над дорожкой.

Оглушённые выстрелом стартового пистолета, мы рванули с колодок. Точнее, все убежали вперёд, а я… пыталась не упасть с этих самых колодок. И это получилось! Точнее, только это и получилось: я не смогла никого догнать и добежала последней. Когда финишировала, то подумала: «Что я тут вообще делаю?! Это физически невозможно – так быстро бежать, как бегут они!» Тогда я заняла двенадцатое место.

✍️ Никогда не принуждайте младших детей соревноваться со старшими. Им необходимо ваше восхищение, вера в них, а не утешительные слова. Очень много примеров того, как после подобного проигрыша дети не возвращались в спорт. Ребёнку важны «здесь и сейчас».

Я проиграла. Мне было бесполезно объяснять, что соперницы старше меня, что они тренируются в лучших условиях, чем я, что некоторые были призёрами каких-то крупных соревнований. Проигрыш постоянно крутился в голове, убеждая меня в том, что соревнования – это не моё. Спорт – не моё! Я не была той, кого папа хотел видеть на дорожке: злой, целеустремлённой, бесстрашной дочерью. Вместо неё была я: пугливый, трусливый заяц.

Возвращаясь из снежного Санкт-Петербурга, я влюбилась в ночную дорогу. Поезд тронулся, ночью Питер переливался цветными картинами, лучи фар догоняли друг друга, соединяясь в хаотичные ломаные линии – таких ярких огней не увидишь днём. Я как заворожённая смотрела в окно на разноцветный город. Когда в ночи исчезала последняя яркая вывеска, в кромешной тьме отразились я, вагон и отец, читающий книгу…

– Больше не хочу бегать, мне это не нравится, – обиженно сказала я, прижавшись лбом к холодной темноте окна.

Папа на это только улыбнулся и повторил:

– Мы сюда ещё вернёмся, обязательно вернёмся. И увидишь, как всё поменяется. – он никогда не обращал внимания на мои «не хочу» и «не буду».

Поезд нехотя остановился в ночном лесу на станции Окуловка. На перроне стоял одинокий фонарь, который никогда не работал. Зимняя пурга поднимала пушистый снег в воздух, а ветер не давал ему упасть на землю. Мы сошли на пустой перрон. Минута стоянки истекла, стук колёс сменила привычная сонная тишина, напомнив, что мы дома. Спали все: волки, медведи, люди, фонари, машины. Скрипя снегом, мы побрели по протоптанной колее до автовокзала. Через три с половиной часа отправлялся первый рейсовый автобус до Боровиче́й.

Почему папа был уверен, что мы ещё вернёмся, не знаю. Наша первая попытка стала крещением для нас обоих.

Мамин омлет остывал в тарелке, но отец к нему не притронулся – его беспокоило, что произошло вчера в манеже. По его красным глазам я поняла: он ещё не ложился:

– Мы недостаточно тренируемся.

Он отодвинул завтрак, резко поднялся из-за стола и уставился на меня:

– Юна! Теперь ты будешь тренироваться каждый день! Ты слишком слабая, нужно добавить силовую нагрузку. А ещё мне не нравится твой настрой!

Он выстрелил в меня грозным взглядом. Захотелось стать невидимой, я сжалась.

– Я говорил, что мы едем не выигрывать, а познакомиться с манежем, соперницами, соревновательной атмосферой на будущее. О победах говорить рано! – папа закипал, видя упадническое настроение, которое я демонстрировала за завтраком.

– Мне было страшно! А ещё я упала с колодок на тренировке, а потом прибежала последней!

Теперь вскочила на ноги я, задев тарелку, и та разлетелась на мелкие кусочки.

– Разве этого недостаточно, чтобы понять, что твой бег – это не моё! – я сказала так громко, что наши коты убежали с кухни.

– Ну дорогуша… На отца голос не срывают… – отец перешёл на воспитательный тон, скрестив руки. – Не хочешь тренироваться, я не заставляю… Не хочешь увидеть мир? Япония, Китай, Америка, Европа? Стать членом сборной России и отстаивать интересы нашей страны среди других стран? Не интересно тебе посмотреть, что произойдёт, если ты выберешься из Боровиче́й?! Хочешь тут остаться? Да ради бога… – Ожидаемо воспитательный тон сменился криком.

– Люда!

Папа посмотрел на маму, которая не шелохнулась с начала нашего спора, не зная, на чью сторону перейти.

Мама стояла спиной к раковине, не замечая, как вода подобралась к краю, чтобы вот-вот потечь на пол.

– Люда! Твоя дочь не хочет быть известной спортсменкой! Она хочет остаться жить в Боровича́х! – При этом папа не смотрел на маму, он навалился обеими руками на стол и сверлил меня взглядом.

– Ну ладно. – Мама, уперев руки в боки, собралась отстаивать честь Боровиче́й на кухонной арене. – А что в этом, собственно говоря, плохого?! Ты же сам живёшь в Боровича́х!

Папа с миром подошёл к маме.

– Идея остаться в Боровича́хнеплохая. Плохая идея – бежать от своего страха! Юна, – он развернулся ко мне, – Твой страх не даёт тебе думать! Ты не тренироваться не хочешь, ты соревнований боишься! А соперники будут везде, дорогуша! Не хочешь в спорт? Пожалуйста: поступить в хороший вуз – соревнования: двадцать, а то и тридцать человек на место! – папа рубил руками воздух и доводы. – Хочешь хорошую работу или бизнес – десятки желающих хотят того же! – я держала спину ровно, стараясь не реагировать на его крик. – Хочешь быть лучшей в чём-то, так и там, и везде сотни желающих! Чем ты будешь отличаться от других? Если у тебя нет даже силы воли ходить на тренировки. Не можешь собраться, перебороть страх и выйти на старт – вместо этого трясёшься на лавке. Спорт нужен всем, но тебе он нужен ещё больше!

От усталости отец рухнул на стул, опустив руки под стол. Мама опомнилась и побежала за тряпкой. Я глубоко вдохнула, потом глубоко выдохнула. Сгребла разбитую тарелку в совок и высыпала в мусорное ведро. Подошла к взмокшему отцу и грустно ответила:

– Ладно. Каждый день так каждый день.

А ещё мне очень захотелось хотя бы раз победить на соревнованиях. Выиграть у этих зазнавшихся спортсменок, которые даже не смотрели в сторону девочки из Боровиче́й.

Отцу я поверила. Мы тренировались каждый день. Поначалу это казалось чем-то невыполнимым: ноги, руки, тело ещё ныли с прошлых нагрузок, я еле-еле спускалась с лестницы, но вечером шла на следующую тренировку. Первый месяц, второй, третий дались мне с трудом. Помните те мотивационные фильмы, где главный герой, обливаясь потом, а иногда и кровью, выполнял упражнения, а над ним стоял строгий тренер (обычно это старик-китаец) и заставлял его делать ещё больше, становиться ещё сильнее, ещё, и ещё, и ещё… Видели такое кино?

Примерно как в тех фильмах, только сжимая в ладони секундомер, грозно нависая над моим измученным телом, папа требовал от меня результатов:

– Если ты пробежишь медленнее, чем в прошлый раз, то побежишь ещё раз, а потом опять и опять, пока не покажешь мне быстрых секунд. То, что сейчас, – это хорошо. Но медленно.

– Я пробежала шесть раз, я не могу быстрее. – ещё не отдышавшись от прошлого бега, глотала невидимый воздух.

– Нет, нет, я не тороплю, отдохни. – папа присел на подоконник у окна в коридоре, скрещивая руки. – У нас много времени. Во сколько школа открывается? В семь? Вот и замечательно, до семи утра в нашем распоряжении вот этот чудесный спортзал.

Он взмахнул руками и раскинул их в стороны школьного «туннеля», властвуя не только над временем, но и над пространством, и над всеми, кто был в нём.

Весна. Унижения. Крыса

Когда папа был в отъезде, я тренировалась одна: открывала своим ключом школу, поднимала рубильник – загорался свет. Начинала с разминки – не спеша, готовила тело к работе. Учащиеся, узнав, что я тренируюсь по вечерам в школьном коридоре, подходили к окнам и развлекались. Фразы «Хорош бегать, пойдём покурим!», «Тебе пивка принести?» «Жирной боишься стать?», «Ты заболела – бегаешь взад-вперёд?» вызывали смех у всех, кроме меня. Их издёвки мне не мешали. Уличная шпана помогла поверить, что я особенная, – раз ради они меня перелезали через высокое железное ограждение, чтобы выкрикнуть колкости. Мне это льстило и заряжало эмоционально. Когда папа присутствовал, я видела их за окнами, но подходить они боялись.

Скорее всего, воспоминания отличников о школе будут отличаться от моих. Для меня школьная пора – жестокое, тяжёлое, несправедливое время. Школа проверяла меня на прочность. До шестого класса я была отличницей, знания мне давались легко. Но потом начались постоянные отъезды на сборы, областные соревнования, и я стала много пропускать. Конечно, все задания я брала с собой, но изучать материал самостоятельно было намного тяжелее, чем проходить его в школе с одноклассниками. Да и учителя мои отлучки не приветствовали.

На физкультуре можно было услышать: «Дети, делаем отжимания: мальчики – двадцать раз, девочки – десять, Юна – тридцать пять». В голосе моей учительницы всегда чувствовалось недоверие, словно бы она говорила: «Докажи мне, что это правда, что ты спортсменка». Если я присутствовала в классе, то на каждом уроке физики, алгебры, геометрии и литературы меня вызывали к доске.

Как бы я ни старалась прославлять честь школы на разных спортивных площадках, педагогическому составу этой самой школы до лампочки были школьные рейтинги и те, кто их поднимает. Учителя требовали доказательств знания предметов, заваливали меня проверочными работами после уроков.