Юна Трейстер – Золотая медаль или детство. Как один отец тренировал дочь к олимпиаде (страница 5)

Меня это не останавливало, конечно. Поведение людей – их выбор. У меня же был свой: я продолжала тренироваться, учиться, игнорировать нападки школьников, превратив это во внутреннюю игру, где с каждым новым уровнем испытания усложняются – значит, скоро финальная битва, я встречусь с главным боссом, сражусь с ним и выйду победителем.

Вечер. Школьный коридор. Горят всего два грязно-жёлтых круга, не справляясь с огромным тёмным пространством первого этажа школы. Если убегаю дальше чем на пятьдесят метров, отец теряет меня в темноте. Я бегаю из одного конца коридора в другой, не давая школе отдохнуть от дневных криков, воплей, топота ботинок, первых слёз и поцелуев. Недели, месяцы: мои вечера похожи друг на друга. Даже сейчас не отвечу, что мне было роднее: ночная жизнь школьного коридора с деревянным полом или моя комната с постерами и печкой в доме родителей.

Когда долго тренируешься в школе, к тебе начинают привыкать. В темноте мыши, крысы, тараканы часто вылезали из школьной столовой, не обращая на меня внимания. Имена им щедро раздавал сторож. Самая большая крыса звалась Маман. Старик-охранник её побаивался и обращался с почтением:

– Маман, добрый вечер, что кушали сегодня? Как детки, не хворают? Маман и усом в ответ не вела, продолжая прихрамывать в сторону столовой.

Школьная крыса была настолько огромной, что казалась вечно беременной, причём щенками. Не боялась ни собак, ни людей, ни бейсбольных бит. Её травили, ловили, на неё охотились – ничто её не брало. Ровно в 20:15 она поднимала половицу и неторопливо ковыляла до женского туалета: он был ближе к столовой.

В тот вечер мне понадобилось в туалет. Света в нём не было, но окна помогали ориентироваться. Я забежала в полумрак и онемела. Маман задними лапами стояла на полу, а передними держалась за унитаз. Я чётко слышала лакание: крыса пила воду. Фонарный свет через окно освещал Маман наполовину. Лысый, в свежих царапинах хвост скользил по полу, касаясь соседнего унитаза. Крыса подняла голову и уставилась на меня.

«Занято, иди в другой», – недвусмысленно говорило выражение её морды.

– Я подожду! – в голос, твёрдо ответила я «крёстной матери» крысиной группировки. И приказала себе замереть, борясь с желанием бежать и орать на весь первый, второй, третий этажи школы.

Признаться, я сама ошалела от своей храбрости. Прогнать Маман не хватило духу. Но идти в другую кабинку я не хотела.

Крыса ещё какое-то время плескалась в унитазе, потом выпрямилась в полный рост. Одной лапищей Маман подпирала бачок унитаза, а второй почесала вечно беременный живот. Капли воды падали на кафель, крыса умыла красные глаза, рваное ухо и повела быстрым блестящим чёрным носом в мою сторону. Маман насторожилась. Я забыла, как дышать, и боялась бежать – так была уверена, что она меня догонит и сожрёт. Оставался единственный вариант: переговоры.

– Наконец-то решила рожать? Позвать врача? – я всегда шучу, когда нервничаю, такая защита у моего организма.

Маман опустилась на все четыре лапы и резко прыгнула в мою сторону. Между нами оставался один квадратик кафельной плитки.

– Разве беременным можно так скакать?! Если начнёшь рожать, я не помогу. Я умею только бегать, и то пока не очень получается.

Маман встала на задние лапы и в секунду выросла до середины моих бёдер. Крыса готовилась прыгнуть в любой момент. Я заново забыла, как дышать.

– И? Чего стоим, кого ждём? – прохрипела я пересохшим горлом.

Маман, потрясывая редкими усами, обнюхивала меня блестящим чёрным носом, потом опустилась на все лапы и неторопливо покинула туалет. Я долго стояла, не шевелясь: боялась, что она что-то забыла и вот-вот вернётся.

В тот вечер я справилась со страхом и очень собой гордилась. Благодаря Маман научилась управлять подступающим к горлу криком, паникой и отчаянием. Я сдержала эмоции и научилась контролировать себя. Тогда было сложно, но приобретённый опыт помогает в жизни.

Химия. Совет. Директор

Каждый раз, убегая в темноту школьного коридора, я менялась, возвращалась другой: порой разбитой и уставшей, порой озлобленной, иногда опустошённой. Но после последнего отрезка на пятьдесят метров я не вернулась из темноты.

– Что случилось? – Крик отца, его гулкие быстрые шаги приближались ко мне. – Почему не отвечаешь? Чего молчишь?

Папа, следуя за светом фонарика, подходил всё ближе.

Я сидела, спиной опираясь о деревянную стену тёмного коридора, и смотрела на лучик, который нервно прыгал по стенам в поисках меня.

Обнаружив меня на полу, отец остановился.

– Что случилось?

– Зачем мы тут? Зачем каждый вечер прёмся на тренировку? Почему я одна тренируюсь? Почему нет команды спортсменов? Как на гимнастике была или как в Питере? – я вскинула голову и махнула руками в тёмную пустоту, откуда только что прибежала. – Посмотри! В школе никого нет, кроме меня и тебя… Ни-ко-го. Потому что это глупо, пап… Вечерняя школа, фонарики, дрова, крысы и… Олимпийские игры?! – яуставилась на него -Ты серьёзно?! Я не хочу больше! С удовольствием найду чем заняться вечером вместо беготни по пятьдесят метров…

– Ещё раз спрашиваю, что случилось? – уже тише повторил он и подсел ко мне, направив фонарь на противоположную стену.

Повернувшись к папе и несколько секунд помолчав, продолжила:

– Сегодня была химия. В начале урока Марина Михайловна, сказала мне встать перед классом. Я думала, она будет домашку спрашивать. – Я опустила голову вниз, будто была в чём-то виновата:

– Пап, она произнесла целую речь!

Напустив серьёзности, я повторила ее слова:

– Дети! Посмотрите на вашу одноклассницу! Да, Юна, выйди из-за парты! – Пожилая, видавшая жизнь не с лучшей стороны Марина Михайловна вцепилась в меня взглядом. – Дети, это ваша одноклассница, между прочим, хоть и видим мы её сиятельство редко… По классу пробежал смешок. Одноклассники с любопытством рассматривали меня.

– Вот тренируется, бегает она, пропускает уроки! И не только химию! Марина Михайловна была с меня ростом, но задранный заплывший подбородок указывал школьникам, где наше место.

– Эта девица уезжает на соревнования, даже что-то выигрывает, а какой в этом смысл? Чего она добьётся в жизни своей беготнёй, дети? Не дожидаясь ответа класса, учитель продолжила:

– Правильно, ни-че-го. Только к тридцати заработает болячки и будет их лечить до конца жизни.

Марина Михайловна поправила растянутый пояс на огромном платье.

– Не надо, не равняйтесь на Юну, не тратьте время на пустые секции. Лучше хорошо учитесь, делайте домашние задания, тогда поступите в хороший институт, а потом найдёте хорошую работу и будете жить как все нормальные люди. – она стояла в белых поношенных туфлях на каблуке, которые с трудом вмещали её отёкшие ноги. – Эта её беготня ничем не поможет в будущем. – к середине монолога у Марины Михайловны проснулась одышка. – А как итог. Ваша одноклассница. Останется необразованной, больной. И без работы. – гордая собой, она оценивающе смотрела на меня. – Юна. Послушай старую. Больную. Женщину. Ничего хорошего. Ты этим бегом. Не добьёшься. Даже если. Где-то и победишь. Что? Что в этом толку? Ты тратишь время. На ерунду. Вместо учёбы на нормальную. Профессию. Чем раньше ты поймёшь. Тем больше шансов. У тебя будет вырасти. Нормальным человеком. Садись. Юна.

Раскрасневшись, опираясь о парту, химичка подошла к своему столу. Издевательская тишина заполнила класс.

Марина Михайловна открыла учебник и медленно зашаркала к доске. Одноклассники перешёптывались между собой и, не стесняясь, хихикали в мою сторону.

– А вы? – не думая садиться, выкрикнула я.

Химичка искренне удивилась, услышав мой голос. Она медленно повернулась к классу, ошпарив меня предупреждающим взглядом.

– А что я?

– А чего добились вы? – я сжала зубы, чтобы не заплакать. – Вам сорок семь исполнилось на прошлой неделе, а вы называете себя старой и больной… Сколько вы весите, сто пятьдесят? Двести?

Вопрос дал мне время справиться с эмоциями, и голос стал громче: – Все видят, как вам тяжело садиться, а потом так же тяжело вставать. У вас нога как три моих! Может, подумаете о себе, а не обо мне?

Я знала, о чём говорила. У папы был знакомый, дядя Саша, за двести кило, он умер от кучи болячек из-за лишнего веса в сорок девять лет.

– Может, я ничего и не добьюсь в этой жизни, но мне хватит ума не довести себя до такого состояния!

Мой живот, спина, ладони вспотели, как на тренировке. Но я стояла неподвижно, ожидая последствий.

– Ах ты, мелкая пакость! Ты в каком тоне смеешь с учителем говорить? Дрянь! – краснолицая Марина Михайловна схватилась за сердце.

Девчонки побежали учителю за водой, а я вылетела из кабинета, задыхаясь то ли от слёз, то ли от внезапной смелости. Меня трясло от её пророчества. Мысль угнездилась в моей голове, чтобы завести потомство.

В тёмном коридоре мы с папой сидели молча. Он не двигался. По обрывистому дыханию я поняла, что он сдерживает себя, подбирая слова. Я добавила:

– В общем, завтра тебя вызывают к директору, – и собралась уже возвращаться обратно к свету, как папа сказал неожиданное:

– Значит, так. В выходные я еду по делам, и ты едешь со мной!

В темноте я плохо его видела, различала лишь силуэт, но могу поспорить, что его лицо было багровым от злости.

Утром вместо первого урока мы с папой постучались в кабинет директора. Нас уже ждали: Марина Михайловна и директор школы Николай Григорьевич.