Юн Чжан – Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра (страница 28)

Площадь гробницы династии Мин, одной из самых больших усыпальниц китайских императоров, составляет 1,7 миллиона квадратных метров. Возведенный Гоминьданом Мавзолей Сунь Ятсена на 90 метров выше Минской гробницы, к нему ведут 392 ступени, а площадь самого комплекса достигает более 30 миллионов квадратных метров – он занимает значительную часть «Горы пурпурного золота». Чтобы освободить для мавзолея место, городские власти сносили деревни, тысячи людей были вынуждены продать свою землю и дома правительству. В отчаянии местные жители подали прошение: они «остались без крыши над головой, превратились в бездомных, спали под открытым небом; некоторые даже покончили с собой, не желая мириться с утратой дома». Каждое объявление об очередном расширении строительной площадки «повергало сотни и даже тысячи человек, которым предстояло лишиться жилья, в состояние полнейшей паники, словно они должны были потерять родителей. Они молили небеса и землю, и больше им было некуда обратиться». Авторы прошения утверждали, что их положение противоречит известному девизу Сунь Ятсена: «Поднебесная есть всеобщее достояние»[247]. В ответ партийные чиновники твердили: «Вы обязаны сделать целью своей жизни принесение всего, что вы имеете, в жертву» ради «отца китайской нации».

Часть III. Сестры Сун и Чан Кайши (1926–1936)

Глава 8. Дамы из Шанхая

В июле 1917 года в Китай вернулась девятнадцатилетняя Мэйлин, младшая из сестер Сун. Она провела в Америке почти десять лет и превратилась в веселую и беззаботную молодую леди. Политика ее практически не интересовала. Закончив Уэслианский колледж в Мейконе, Мэйлин отправилась на восточное побережье – продолжать учебу в колледже Уэллсли в штате Массачусетс. Там она изучала английский язык и философию, а также прошла курс истории Ветхого Завета. Приветливая и общительная, Мэйлин влилась в американскую жизнь легче и быстрее, чем ее старшие сестры. Ее соученики по Уэслианскому колледжу сходились во мнении, что «она была дружелюбна; казалось, всех любила и всем интересовалась, была неизменно жизнерадостной и разговорчивой». «Мэйлин часто приходила ко мне в комнату и, пока болтала, ложилась на маленькую подушку-думочку у меня на кровати», – вспоминала одна из подруг. Мэйлин описывали как «пухленькую» и «толстушку», говорили, что она была «невероятно деятельна и постоянно озорничала». Ее распирало от избытка энергии, ей «часто разрешали прямо посреди урока французского выйти и побегать по кампусу, потому что ее маленькое беспокойное тело просто не могло вынести такой длительной неподвижности».

В Уэллсли Мэйлин, подобно большинству девочек, вела «книгу признаний» и, как и все, показывала свои записи другим. В своем дневнике Мэйлин писала: «Моя расточительная прихоть – одежда… мой излюбленный девиз – не ешь конфеты, ни одной штучки… мое тайное огорчение – полнота»[248]. Всю жизнь Мэйлин приходилось строжайшим образом следить за своим весом.

После окончания колледжа Мэйлин отправилась домой вместе с братом Т. В., который изучал экономику в Гарварде и Колумбийском университете. В отличие от своей коммуникабельной сестры, Т. В. был стеснительным, сохранял отчужденное и холодное выражение лица, из-за чего многие считали его высокомерным. Т. В. и Мэйлин искренне любили друг друга. Впоследствии младшая сестра ласково напоминала брату: «я готовила тебе какао рано утром – перед тем как ты уходил на занятия»[249].

Летом 1917 года Мэйлин и Т. В. проехали на поезде через всю Канаду до Ванкувера, чтобы сесть там на пароход до Китая. Из Ванкувера Мэйлин писала своей подруге Эмме Миллз: «Мы с братом ходили в лучший магазин, надеясь кое-что купить; но, к нашему разочарованию, магазин оказался ужасным. От кого-то я слышала, что здесь не встретить ни одной хорошо одетой канадки; я думала, это преувеличение. Но теперь я склоняюсь к мнению, что в этих словах есть доля истины. Местные женщины выглядят неряхами!»[250]

События, происходившие в Китае, ничуть не заботили Мэйлин и часто вызывали у нее импульсивную и порой неожиданную реакцию: «Мы видели целый поезд китайских кули, которых везли во Францию в качестве рабочих. Если бы кто-нибудь из них умер, его семья получила бы 150 долларов! Вот какова цена их жизни! Будь это в моих силах, я позаботилась бы, чтобы кули больше не вывозили из страны: для труда на рудниках Китаю самому нужны рабочие руки».

Первое письмо из Шанхая Мэйлин отправила Эмме через три недели после своего возвращения. Она восторженно описывала свой дом:

«Мы живем почти на окраине города. Чем дальше, тем престижнее. Здесь прелестно, но так далеко от торговых кварталов, театров и ресторанов! У нас прелестный экипаж, два кучера и так далее; но с лошадьми столько хлопот. Им нужно давать отдых. На следующей неделе мы возьмем автомобиль для поездок по городу, а матушке оставим экипаж в ее личное пользование. У нас прекрасный сад, лаун-теннис [sic], площадка для крокета. Наш дом – один из прелестнейших в Шанхае… У нас есть и открытые веранды, и застекленные террасы, и чего только нет. В доме три этажа и шестнадцать больших комнат, не считая кухни, ванных и прочего… Кстати, я теперь веду хозяйство. У нас пять горничных и семеро слуг. Уверяю тебя, я не шучу!.. Я сейчас такая уставшая от беготни вверх-вниз и осмотра дома… Матушка все еще руководит финансами, за что я ей, разумеется, благодарна!

Меня порой страшно раздражает, что я забываюсь и обращаюсь к слугам по-английски… Иногда мне не удается выразить то, что хочется, по-китайски, тогда я звоню дворецкому и он выполняет роль переводчика!.. С тех пор как я вернулась домой, мне кажется, что я только и делаю, что покупаю одежду… Я побывала на таком множестве званых ужинов и чаепитий, не говоря уже о других выходах в свет»[251].

Мэйлин вернулась в теплый семейный круг. Цинлин ждала сестру в Шанхае (Сунь Ятсен в это время был в Кантоне), Айлин с детьми приехала из своего дома в Шаньси, на северо-западе страны. Старшие сестры окружили младшую заботой и вниманием. Мэйлин рассказывала Эмме, что постоянно слышала от них: «О, мы видели там-то и там-то премиленькое платье! Тебе наверняка понравится…» «Им доставляет удовольствие наряжать меня, ведь я же младшая и единственная незамужняя из них», – писала она[252]. Вместе они были так счастливы, что Айлин начала задумываться о переезде в Шанхай и даже строила планы собрать всю семью под одной крышей. Втроем сестры ездили присматривать дом. Он был с тридцатью комнатами (не считая помещений для прислуги). В самом деле огромный особняк – пять этажей, сад на крыше. «Честно говоря, он оставил меня равнодушной: слишком уж большой, и потолки такие высокие, что я в нем теряюсь. Как отель – громадный и очень чопорный, хотя и роскошный. Жить в таком доме – “чересчур” для девушки, только что закончившей провинциальный колледж!.. – сообщала Мэйлин. – Очень надеюсь, что мы все-таки не станем переселяться в эти хоромы, как они собираются. Разумеется, я была бы рада, если бы сестра [Айлин] жила с нами, но тридцать комнат – это не шутки! Вкусы у меня довольно плебейские, по крайней мере мои родные так считают!» Дом они так и не купили, но жизнь порознь не мешала Айлин и Мэйлин постоянно видеться друг с другом.

Теперь компанию Мэйлин составляли и два ее младших брата – Т. Л. (Цзылян) и Т. А. (Цзыань). Мэйлин была очень привязана к братьям, несмотря на все ее заверения, что она строга с ними:

«Обоих моих младших братьев в прошлом году исключили за неуспеваемость, и семья в ярости. У несчастных мальчишек два репетитора (англичанин и китаец), которые приходят ежедневно. И можешь мне поверить, они трудятся как следует! Я тоже учу их – преподаю им английскую грамматику. Один из бедняг сейчас учится пунктуации, другой – орфографии, а я присматриваю за ними… Матушка так недовольна, что полностью препоручила их мне. С ними трудно справиться, потому что они дьявольски умны и в то же время ленивы. Младшему я уже дважды задавала трепку, и оба боятся меня. Ты не представляешь себе, каким строгим надсмотрщиком я могу быть!»

Мэйлин до безумия любила своих родных. «Так чудно иметь семью. Я настолько привыкла поступать как мне заблагорассудится, ни с кем не советуясь, поэтому с трудом вспоминаю, что я уже не в колледже и не могу действовать и рассуждать, как пожелаю. Но я, разумеется, очень счастлива дома».

Появились у нее и поклонники:

«Здесь побывал Г. К. из Пекина, а также мистер Ян. Мне они нравятся, но и только. Ах да, Эмма, к слову сказать, на пароходе я совсем потеряла голову из-за мужчины, отец которого голландец, а мать француженка. Он архитектор, направлялся на Суматру. Просил моей руки, и вся семья здесь страшно взбудоражилась! Мне пришлось весьма нелегко. Помни, что это секрет: не говори о нем ни одной живой душе, ради всех святых [sic]!.. Сегодня француз, с которым я познакомилась на пароходе, приедет навестить меня. Мы говорим только по-французски… Ради Бога, никому не рассказывай то, что узнала от меня…»

Это жизнерадостное, многословное и в высшей степени информативное письмо заканчивалось так: «Кстати, ты не могла бы выписать для меня “Литературный дайджест”, “Скрибнерс” и еще какой-нибудь журнал по детской психологии и о том, как воспитывать детей и ухаживать за ними? Последний – для миссис Кун [Айлин], так как у нее двое малышей примерно двух лет и одного года от роду. Только отправь на мое имя и сообщи, во сколько все они обошлись, и я верну тебе деньги». Просьбы о покупке американских журналов и другие небольшие поручения постоянно присутствовали в ее переписке с Эммой.