Юн Чжан – Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра (страница 27)

Сунь Ятсена перевезли в Пекин 31 декабря 1924 года. Врачи в Тяньцзине объявили его болезнь неизлечимой. В столице хирург прооперировал его и обнаружил запущенный рак печени. Все товарищи Сунь Ятсена были ошеломлены – как и Цинлин. Возможно, лишь тогда она осознала, что Сунь Ятсен умирает. Когда-то она любила этого человека так сильно, что могла умереть за него, но в трудную минуту он бросил ее. И теперь Цинлин неизбежно должна была испытывать к нему сложную смесь чувств. Незадолго до его смерти, в марте 1925 года, Цинлин преданно ухаживала за супругом и постоянно плакала[236]. Но их последний разговор, записанный слугой Сунь Ятсена Ли Юном, свидетельствует о том, что умирающий понимал, как мало любви к нему сохранилось в сердце Цинлин. Увидев ее в слезах, Сунь Ятсен сказал: «Дорогая, не печалься. Все, что у меня есть, будет твоим». Он думал, что Цинлин расстраивается из-за опасений остаться ни с чем после его смерти. От этих слов у Цинлин задрожали губы, она топнула ногой. Судорожно всхлипывая, она заявила: «Я люблю не вещи, а только тебя». «Трудно сказать», – прошептал Сунь Ятсен[237]. Цинлин безудержно разрыдалась. Перед смертью Сунь Ятсен позвал жену: «Дорогая!» – а когда испустил последний вздох, Цинлин плакала до тех пор, пока не лишилась чувств. Придя в себя, она с нежностью закрыла мужу глаза.

Осознав, что Сунь Ятсен умирает, Цинлин известила об этом своих сестер, и они сразу же поспешили из Шанхая в Пекин. Железнодорожное сообщение между этими двумя городами в то время было прервано из-за нападений бандитов (одна банда захватила поезд и взяла в заложники больше ста человек – иностранцев и граждан Китая). Добраться до Пекина по морю через Тяньцзинь тоже было нельзя, так как порт в этом северном городе сковало льдом. Однако сестры твердо решили приехать и отправились в путь, не зная точно, как преодолеют свыше полутора тысяч километров и достигнут ли своей цели. Им пришлось пересаживаться с одного вида транспорта на другой, мерзнуть и голодать в самый разгар зимы, настолько суровой, что в водопроводных трубах замерзала вода. Впервые в жизни сестры столкнулись с подобными трудностями. В конце концов, обессиленные и окоченевшие от холода, Айлин и Мэйлин прибыли в Пекин[238].

Присутствие сестер и других членов семьи было необходимо Цинлин не только в качестве моральной поддержки, но и для защиты ее интересов. Цинлин не доверяла помощнику Бородина Ван Цзинвэю, считавшемуся потенциальным преемником Сунь Ятсена, и называла его «змеей».

Ван Цзинвэй превзошел всех в окружении Сунь Ятсена. Несмотря на внешнюю кротость и привлекательность, он начал карьеру как наемный убийца и некоторое время провел в маньчжурской тюрьме, будучи приговоренным к пожизненному заключению за покушение на отца последнего императора. Ван Цзинвэй был человеком неглупым и коммуникабельным. Однако решающее значение имело одобрение Бородина. Когда все узнали, что Сунь Ятсен смертельно болен, комитет во главе с Бородиным составил для Сунь Ятсена «Завещание». Автором этого документа был Ван Цзинвэй.

Помимо политического «Завещания» Ван Цзинвэй подготовил для Сунь Ятсена еще одно, частное. Согласно ему, все имущество Сунь Ятсен оставлял Цинлин. Присутствовавшие при этом дети Сунь Ятсена не стали возражать. Они не привыкли получать от отца какие-либо блага и не собирались вести споры из-за наследства. (Цинлин оценила великодушие родных Сунь Ятсена и до конца своих дней поддерживала с ними близкие и теплые отношения.)

Двадцать четвертого февраля 1925 года Ван Цзинвэй в присутствии родственников Сунь Ятсена – сына Фо, дочери Вань и свояков Сун Т. В. и Кун Сянси – зачитал ему оба документа и осторожно попросил Сунь Ятсена подписать бумаги. Тот согласился с содержанием документов, но поставить свою подпись отказался и велел Ван Цзинвэю «прийти через несколько дней». Сунь Ятсен все еще надеялся на выздоровление.

«Завещание» подтверждало политический курс, который обозначил Бородин. Сунь Ятсен, умирающий, но в ясном сознании, отметил это, когда документ представили ему, и сказал Ван Цзинвэю: «Вы так недвусмысленно выразились – это опасно. Мои политические противники только и ждут моей смерти, чтобы сломить ваше сопротивление. И то, что вы так бескомпромиссны и тверды, неизбежно навлечет на вас беду». На это Ван Цзинвэй ответил: «Опасности я не боюсь. Мы будем следовать намеченным целям». Сун Ятсен кивнул: «Правильно»[239].

Бородин оценил преданность Сунь Ятсена Советской России и пошел еще дальше, поручив англоязычному секретарю Юджину Чэню написать от имени Сунь Ятсена «Предсмертное послание советскому правительству»[240]. Юджин Чэнь был британским подданным, он родился на острове Тринидад и имел смешанное китайско-африканское происхождение. Он не говорил по-китайски, что, однако, не помешало ему занять пост министра иностранных дел в правительстве Сунь Ятсена. В Лондоне он учился на адвоката и на себе испытал все негативные проявления расизма. Свои обиды он выплеснул в ходе революции. Перевод послания Сунь Ятсена на китайский язык звучал для китайцев чуждо: длинные витиеватые предложения (золотым правилом в китайском письменном языке была краткость), иностранная лексика, типичный советский стиль. Даже заголовок был труднопроизносимым: «Центральному Исполнительному Комитету Союза Советских Социалистических Республик». Послание заканчивалось словами, которых не сказал бы даже сам Сунь Ятсен: «Прощаясь с вами, дорогие товарищи, желаю выразить искреннюю надежду на то, что скоро настанет день, когда СССР поприветствует как друга и союзника сильный и независимый Китай и вместе они устремятся к победе в великой борьбе за освобождение угнетенных народов мира». Эти строки словно целиком взяты из какого-нибудь московского документа.

Одиннадцатого марта, когда стало понятно, что Сунь Ятсен может умереть в любую минуту, вокруг его постели собралось еще больше свидетелей. Цинлин поддерживала правую руку Сунь Ятсена и направляла ее, пока он подписывал политическое «Завещание» и личное завещание. Затем Сун Т. В., получивший образование в Америке, зачитал вслух написанное на английском языке послание в Москву, и Сунь Ятсен подписал документ также по-английски[241]. В какой мере Сунь Ятсен понял содержание длинного письма, осталось неясным. Но он, несомненно, уловил суть и одобрил ее. На следующее утро, 12 марта 1925 года, Сунь Ятсен умер. Ему было пятьдесят восемь лет.

Айлин и ее муж Кун Сянси не любили коммунизм и всеми силами старались не допустить, чтобы их родственника считали коммунистом. Они убедили Цинлин провести по умершему супругу христианскую панихиду в больничной часовне – «в доказательство того, что он не был большевиком», с горькой иронией говорила Цинлин[242].

Сунь Ятсен вовсе не был большевиком. Просто русские нужны были ему в смерти так же, как и при жизни. Они единственные могли увековечить его так, как он желал. Они не только привели бы его партию к власти, но и научили бы ее членов строить культ его личности. Через Цинлин Сунь Ятсен передал партии: «Я хотел бы последовать примеру моего друга Ленина, чтобы мое тело забальзамировали и поместили в такой же гроб»[243].

Ленин умер годом ранее. Его забальзамированное тело поместили в специально изготовленный прозрачный саркофаг, выставленный в мавзолее. Говорили, что за считаные недели сотни тысяч человек пришли отдать вождю дань уважения. Грандиозный культ личности охватил Россию, Ленина в буквальном смысле боготворили. Его портреты, бюсты и другие изображения стали обязательными во всех общественных местах: в учреждениях и классных комнатах, на улицах и в парках – и постоянно напоминали людям, что он их всемогущий спаситель.

Сунь Ятсен решил, что должен удостоиться таких же почестей после смерти. И действительно, когда он умер, русские построили для него саркофаг по образцу ленинского. Загвоздка заключалась лишь в том, что он оказался бесполезным. Стеклянный верх был явно непригоден для жаркого нанкинского лета. В отличие от тела Ленина, тело Сунь Ятсена так и не выставили на всеобщее обозрение.

Впрочем, другие пожелания Сунь Ятсена были осуществлены в полном объеме. Его партия немедленно приступила к распространению культа личности, подобного ленинскому. Впервые прозвучал титул «Отец китайской нации»[244]. В последующие годы, особенно когда партия Гоминьдан пришла к власти в 1928 году и имя Сунь Ятсена понадобилось ей, чтобы отстоять свою легитимность, его культ достиг невероятных масштабов. Статуи Сунь Ятсена воздвигали в крупных и мелких городах, каждое его слово, каким бы банальным оно ни было, воспринимали как благую весть, никому не позволялось отзываться о нем непочтительно. Партийные пропагандисты, подражая советским коммунистам, называли Сунь Ятсена «освободителем китайского народа», «величайшим человеком в истории Китая» и даже «спасителем всех угнетенных»[245]. Позднее эти выражения позаимствовал Мао Цзэдун – но уже для собственного культа.

Главным символом культа личности Сунь Ятсена стал мавзолей. Перед смертью «отец китайской нации» указал, что его усыпальница должна находиться «на Горе пурпурного золота в Нанкине, так как именно в Нанкине было сформировано временное правительство». Лишь при временном правительстве он удостоился титула временного президента, пусть даже всего на сорок дней. Кроме того, на «Горе пурпурного золота» был погребен император Чжу Юаньчжан – основатель династии Мин, последней ханьской династии. Сунь Ятсен, лелеявший мечту превзойти этого императора, подчеркивал, что его гробница должна находиться рядом с императорской, но быть гораздо величественнее и выше и располагаться так, чтобы «никто не смог построить гробницу на более высоком месте»[246].