Юля Тихая – Погода нелётная (страница 32)
Надломленный, болезненно-худой Гаспаро с глубокими тенями на лице побывал в плену и с тех пор готов был на что угодно, чтобы только «бить эту гниду». Он оживал, кажется, только на виверне, был хорош в воздушных фигурах и иногда даже заменял Макса, когда нужно было порисовать в небе на смотрах. На левой ноге у Гаспаро не было пальцев: он отморозил их, когда пошёл слишком высоким коридором.
Ещё тихоня Леонардо, голубоглазый и веснушчатый, вечный младший брат и просто хороший парень, — его Макс ни за что не взял бы, если…
Макс вдохнул — и выдохнул.
— Жду в ангаре в половину одиннадцатого, примем груз и посмотрим погодную сводку. Мы молодцы, ребята. Мы сделаем свою работу, и Родина нас не забудет.
Что было дальше, Макс не помнил толком. Только впечаталось в память, как кто-то спросил хрипло: что ты делать-то будешь сейчас, герой, в
Максу было легко-легко. И ответил он ровно:
— Письмо напишу девчонке. И побреюсь.
— Они были герои, — сказал Макс, вынырнув на мгновение из гулкого, пронзительно-реального воспоминания, в котором время на свой вкус расставило световых пятен. — Они ещё может быть, да…
Маргарета взяла его за руку, несильно сжала онемевшие пальцы. У неё тёплая ладошка, маленькая, но какая-то хорошая. Так странно смотрятся вместе, её ладонь и его грубая лапа, вся испорченная шрамами… мозоли у пальцев, наверное, не сойдут до самой старости.
— Они… умерли, да?
Макс обвёл пальцем холм на её ладони.
— Да.
Погода была нелётная.
Шквалистый восходящий ветер, воздуховороты и идущий с юга грозовой фронт, — в таких условиях иногда было лучше отложить атаку, чем вслепую уходить в небо. Здесь и сейчас синоптик сказал, что им повезло. Вряд ли враг сможет пересчитать зверей, даже если станет очень стараться.
Гаспаро усмехнулся криво и зло. У Леонардо дрожали колени, а лицо припухло от слёз, но взгляд Макса он встретил, не дрогнув и задрав подбородок. Сам Макс первым пристегнул к седлу странную металлическую конструкцию с парой кнопок и ярко-жёлтым пятном взрывателя: если таймер не сработает, или враг подступит слишком близко, в это пятно можно было выстрелить и наверняка взорвать всё к бесам.
Фугас был чем-то похож на яйцо, серебристое, по-своему красивое. У него внутри как будто что-то плескалось, словно в яйце плавал будущий утёнок.
Как в народных сказках, внутри этого яйца был не птенец, а сама смерть. Стоит скорлупе треснуть…
Учёные считали, что достаточно всего одного заряда, но командир сказал: лучше подорвать все три.
Разбор маршрута Макс провёл, как должно: помогло представить, будто это рутинный вылет, такой же, как все остальные. Потом он сказал какие-то слова, пафосные и значимые, и даже увидел, как лица вокруг просветлели. Макс всегда умел говорить перед людьми, мог зарядить свой клин на свершения, мог разболтать и вытряхнуть из кататонии новичка после первого вылета, мог сказать на поминках речь, после которой товарищам мертвеца хотелось жить и мстить, а не плакать. Сейчас он делал это привычно и знал, что ему привыкли верить.
Сам Макс чувствовал себя насквозь фальшивым. В желудке ворочалось что-то ледяное и колючее.
Его самого некому было ободрить и утешить. Ему никто не сказал: ты переломишь хребет суке-войне, и это стоит всего. Командир — старая брехливая псина — хлопнул по плечу и брякнул что-то нестерпимо искусственное про высший долг, а его заместитель — молчал и отводил взгляд, только помог заполнить бумаги.
Родина, война, будущее, — а Максу не хотелось умирать. Пронзительно, до крика, не хотелось. Он мог умереть тысячу раз, он рисковал жизнью каждый день, но это всякий раз было другое. Это было честное, в этом был свой страшный рок, и смерть эта была какая-то… ненастоящая.
Было особенно обидно умереть именно сейчас, после всего того, что было, после всех невозможных чудес и неизбежных катастроф, — именно сейчас, когда окончание войны было на самых кончиках пальцев.
Макс чувствовал себя приговорённым, шагающим к плахе. Несколько невозможных, невыносимо страшных шагов, которые нужно сделать с высоко поднятой головой и не обоссавшись.
— Ну, погнали, — наконец, уронил Макс.
И первым отошёл к своему зверю.
— Это очень смело, — тихо сказала Маргарета, и только тогда Макс понял, что замолчал слишком надолго. — Это… то есть… я бы не смогла так. Когда знаешь, что ты точно…
Он пожал плечами, переплёл их пальцы.
Там, в чёрном бушующем небе, всё было другое. Страх остался на земле, Макс будто сбросил его, как балласт. Осталось только ощущение немыслимой, странной нереальности, и противоестественная лёгкость в теле.
— Тихо не вышло, — прокаркал Макс, чувствуя, как слова царапают горло. — Встретили огнём. Был бой. Ребята подбили склад. Вспыхнул свечкой. Мы пошли вниз. Лео… не справился…
Макс рассказывал эту историю тысячу раз. Она даже стала уже как будто — выученными наизусть словами, абстрактными, отдельными. Как будто с каждым новым пересказом из страшной мешанины кадров вынимали один из слоёв, чтобы однажды они стали совсем пустыми и лёгкими.
Сейчас ему не хотелось лёгкого.
— На точке тоже… были. Гаспаро отвлекал. Я ушёл ещё ниже.
Расщелины между столпами, говорят, почти бездонны: скалы уходят вниз, в туман и марь, насколько хватает зрения. Там совсем нет солнца, а в воздухе какие-то газы, от которых и люди, и звери видят то, чего нет, а потом умирают. Устав предписывает бойцам избегать погружения в туман больше, чем на пару вдохов, и велит никогда не опускаться ниже стометровой отметки.
На нашем столпе в месте столкновения когда-то были скалы — невысокие и почти безжизненные, заселённые одними только птицами. Когда столпы сошлись, вся земля тряслась, и скалы почти целиком ушли в провал, но один огромный кусок остался — застрял между двумя берегами, словно мост. С чужацкой стороны в самом узком месте перешеек был лишь чуть шире двухсот метров и уходил вглубь на какие-то сто пятьдесят. Здесь и нужно было взорвать, чтобы наверняка изменить мир.
Не видно было ни зги. В клубах дыма вокруг виделись тени. Макс колол себя булавкой в руку и светил на приборы фонариком.
В один момент где-то вдалеке грохнуло, а потом — будто зеленоватое пятно пролетело вниз. Это сбили Гаспаро.
Наверху надрывалась сирена. Туман разрезали фонари. Макс спускался вниз, глубже и глубже. Поганый воздух резал лёгкие. Сверху стали палить вслепую, и один из огненных шаров зацепил кончик виверньего крыла — Максу едва удалось удержать зверя от рёва…
Потом всё помутилось. Следующее, что Макс помнил, было пещерой, в которой плясал слабый огонёк костерка. Виверн лежал ворохом тряпок, его туша ходила вверх-вниз от шумного, с присвистом дыхания. Макс лежал на спине, весь пол был покрыт бархастистым мягким мхом, а на каменной стене висел цветастый тканый ковёр с какими-то узорами, и эти узоры кружились, кружились, кружились перед глазами.
— И там… там была женщина.
Потом Макс убедил себя, что никакой женщины не было.
Мало ли что могло привидеться ему в отравленном тумане, в чёрной ненастной ночи, после падения и на грани смерти? Право слово, он мог бы увидеть самого Господа, и никто не сказал бы потом и слова удивления.
Но Господа не было видно с той глубины. Вместо него была женщина, бледнокожая и нескладная, как все чужаки. У неё были длинные белые пальцы и изящные запястья, все унизанные браслетами, а на лысом затылке были вытатуированы какие-то символы.
Они были почти такие, как на ковре. Там будто плясали сложенные из палочек и треугольников человечки. Примитивное, низкое искусство, — но человечки были словно живые.
Женщина тронула лоб Макса и поднесла чашу с водой. Он выпил, не ощутив вкуса. Женщина ворковала что-то на своём языке, гортанно-звонком и странно певучем, но Макс не понимал её слов: по-чужацки он знал только самые простые команды.
— Я не понимаю, — сказал Макс.
Женщина погладила его по голове, как ребёнка.
— Почему ты мне помогаешь?
Он сел, — спина отозвалась стреляющей болью. Макс не помнил посадки. Похоже, он потерял сознание то ли от боли после попадания снаряда, то ли от отравы в воздухе.
Виверн плакал, как ребёнок. Зверь потерял самый кончик крыла, полотнище было мокрым, поверх лежал ковёр вроде того, что на стене, — похоже, странная женщина смогла сбить жадное пламя.
Пещерка была жилой и хранила в себе следы былой роскоши. У стены громоздились крупные медные чаши, когда-то начищенные до блеску, с узорами и даже каменьями. На трюмо выстроились маленькой армией скляночки, изящные и нежные, рядом с ними лежали нож и пистолет. Чуть поодаль — детская коляска в красном блестящем корпусе, из которого чуть торчало вышитое одеяло.
Женщина снова погладила Макса по голове, а потом уселась на табурет и принялась покачивать коляску туда-сюда, туда-сюда, и напевать что-то на своём языке.
Максу показалось: она сумасшедшая. Он ходил по пещере мягко и медленно, неслышно шагая по пружинящему мху. Мох был везде, глухо-зелёный, бархатистый и ласковый. Фугас в сумке был цел, винтовка лежала рядом с Максом, виверн, воркуя, баюкал собственное крыло…
Мох был везде, нежный и льнущий к рукам. У самых стен он едва заметно цвёл крошечными жёлтыми цветами, а в центре пещеры обступал коричневатыми буграми чашу костра. Мох хранил в себе следы шагов, будто продавленные дорожки в зелени.