Юля Тихая – Погода нелётная (страница 34)
«Тебе пора возвращаться», — как будто говорила Маргарета.
«Я не хочу уезжать без тебя», — как будто говорил Макс.
А вслух… вслух не получалось почему-то. Всё это было странное, отгоревшее, полузабытое. Тень, вдруг мелькнувшая в вечерних сумерках.
Вечером аппарат пикнул, и с базы отбили суровое:
Макс, хмурясь, написал лаконичное сообщение про свой «статус», а Маргарета ловко отстучала его по аппарату.
Это было на закате, и Макс почему-то думал, что у них будет ещё день, или, если повезёт, даже два, но…
Он проснулся от того, что она проснулась. Резко села, собрав одеяло на груди. За окном — непроглядная темнота, не видно ни лун, ни звёзд, и сперва Макс подумал: наверное, забеспокоился виверн, или что-то такое.
Потом мелькнул светлый луч, и Макс различил шумное, грузное дыхание где-то слева.
— Мои огурцы, — трагически прошептала Маргарета.
Так всё и закончилось, быстро и до обидного нелепо. Вывозить народного героя из забытой Господом дыры прилетели двое, сухой желтолицый мужчина и совсем ещё безусый пацан с мёртвыми глазами, — Макс смутно помнил его с пафосной встречи в золочёном зале, где вручались ордена. Дракон шлёпнулся прямо в бедный станционный огород, на котором Маргарета проводила не меньше чем по нескольку утренних часов; всадник то ли не различил с высоты посадки, то ли не посчитал нужным беречь их и марать драконьи крылья в грязи того ломаного подлеска, куда садился его предшественник.
— Доброй ночи, — хмуро сказал Макс.
Маргарета статуей замерла у бочки. Огурцы уцелели: они вились вдоль стены станции, и драконья туша их почти не задела. Но чахлая грядка с перцами, весёлые перья рука, фиолетовые листочки обожаемого Маргаретой базилика, крупные листья, под которыми только-только наметились завязи будущих тыкв — всё это сгинуло под грузной чёрно-синей тушей дракона.
Его крылья распластались от одной кромки леса до другой, а огромная морда глядела на людишек без особого любопытства. Желтолицый мужчина держался рукой за кольцо в мохнатом ухе и смотрел на двор с гадливостью.
— Можно было сесть в стороне, — мрачно заметил Макс.
Маргарета молчала. Она будто сгорбилась и посерела. Всадник не посчитал нужным ответить: только заявил, что прибыл, чтобы «доставить пассажира на базу без промедлений».
Транспортного контейнера под брюхом дракона не было, только на спине был закреплёны ряд из трёх сидений, укрытых экраном для большего комфорта, — вот уж пижонство. Макс показал молодому гостю, где отдыхает Рябина, почесал её нос. Всадник молчал и не смотрел никому в глаза, а шагал как-то странно, неуверенно, будто всё тело у него болело.
— Она не любит такого, — ревниво сказал Макс, когда гость силой оттянул вивернье крыло и прощупал шов.
Но тот только пожал плечами, заглянул в глаза Рябины и взялся за седло.
Когда Макс вышел во вдор, желтолицый как раз отчитывал Маргарету. То есть, сперва он, конечно, вынес ей благодарность, как полагается. Но потом скривил нос и на неухоженность станции, и на бледный цвет старичка-зверя, и на неподобающие условия, и ещё на какую-то ерунду.
Заткнуть его было приятно, но прощания под косым взглядом не вышло. Маргарета сонно тёрла глаза, Макс закидывал вещи в сумку, желтолицый постукивал пальцами по кольцу в драконьем ухе.
— Я вернусь, — сказал Макс, сжав девичьи пальцы и легонько их встряхнув. — Я вернусь, ты слышишь?
— Да, — Маргарета слабо улыбнулась
Макс выдохнул зло, коротко поцеловал её в губы, не встретив ни сопротивления, ни ответа. Вся сгорбленная и бесцветная, его девчонка смотрела только на дракона и погибший огород.
— Я всё исправлю, — пообещал Макс. — Ты только… веди себя хорошо.
Желтолицый кашлянул. Хлопнули крылья: это Рябина, повинуясь приказу своего седока, лёгким изящным движением взмыла в чёрное ночное небо.
Макс сжал маргаретины пальцы. Скрипнул зубами. Потом бросил сумку в седло, взялся за лесенку и полез наверх, на звериную холку.
И он уехал.
А она — осталась.
В городе Макс занимал маленькие апартаменты в офицерской гостинице, — кажется, ему даже предлагали выбрать, какие нравятся, но он ткнул пальцем не глядя. Кирпичный дом: первый этаж выкрашен в тёмно-зелёный, а второй — в лимонно-жёлтый. Покатая тёмная крыша, белая труба, флюгер с виверной. Боёв в этой местности не было, и домики стояли красивые, чистенькие, совсем как бывало в тихой провинции до войны.
Квартира была на втором этаже, самая дальняя от лестницы. Белая дверь, медная семёрка, электрический звонок с перерезанным проводом. Изнутри дыхнуло затхлостью и тишиной, в столпе света взвилась сухая пыль.
Макс вдруг вспомнил, как оглядывался на станции у Маргареты и хмурился: живёт во всём казённом и безликом. Свой дом казался ему тогда уютным и обжитым, населённым личными вещами, а себя самого он считал здоровым человеком, живущим полной жизнью. Приятное, что уж сказать, заблуждение! Теперь, скинув ботинки и с наслаждением распрямив пальцы ног на прохладных досках пола, Макс подумал: он не так уж далеко от неё ушёл.
Комната — она была гостиной, спальней и кабинетом разом, а сбоку ютилась крошечная кухня, — была куда уютнее станции, этого не отнядь. Правда, в том уюте не было никакой максовой заслуги. Шторы эти, в зелёный горох, вешал не он, и изящные плафоны бра здесь тоже были до него. Письменный прибор, тяжёлые настольные часы, картина на стене, зеркало в раме, хрустальный графин на подносе, даже шахматы — всё это принадлежало Максу временно и стояло здесь неизвестно зачем. В нередких приступах тревожной жажды движения Макс всё здесь натёр и начистил, прожарил на солнце подушки, до блеска оттёр изголовье кровати, — так же, как на станции отмывал полы. Механическое действие, помогающее забыться.
В шкафу наглаженные рубашки и парадная форма на вешалках, а в ящике — ком из белья и портянок, перемешанный с комбинезонами, которые он даже не потрудился сложить после сушки. На потолке над кроватью — постеры с пошлятиной…
«Война закончилась», бравурно сказал Макс несколько недель назад.
В его доме война продолжалась. Все важные для Макса вещи помещались в одну сумку, и эту сумку он всё время таскал с собой. Здесь оставалось то, что было чужим или лишним; Макс жил в этой квартире так, как раньше жил в брошенных хозяевами гражданских домах. Дивизион, бывало, квартировали в эвакуированных городах, и тогда они занимали какое-нибудь пустующее здание, сбивали с дверей замки…
Это бывали разные дома, богатые и бедные, уютные и не очень. Макс спал в бывшей ночлежке для бездомных и будуаре мадам, уважавшей цветочные духи, а ещё в квартире новобрачных, где за зеркалом у разобранной постели висело белое платье, и в комнате мальчишки-подростка, собиравшего модели поездов, и на мансарде над галантерейной лавкой, в которой всё было покрыто вязаными салфетками.
Примерно так, как там, он жил и здесь. Проводил дни на базе с вивернами, за знакомой работой. Тренировал, чистил, болтал ни о чём. Шутил и смеялся.
Он в порядке, о да, он в полном порядке!..
Макс уронил сумку на пол и сам себе рассмеялся. Сел на край кровати, вытянув ноги, взъерошил ладонями волосы, с силой потёр лицо.
Хватит этого. И жалеть себя — хватит! Собери сопли, Максимилиан Серра, и возьми себя в руки. Ты не приведёшь в этот дом девчонку, да и она не пойдёт, и правильно сделает.
Потому что тогда они просто покроются плесенью вместе, а не по отдельности. Это на месяц выпасть в серую пустоту хорошо: отвлечься от привычных дел, что-то вспомнить, что-то понять, решить, будто всё-таки хочешь пожить ещё немного. Теперь нужно поймать эту мысль за хвост и сделать, наконец, что-нибудь.
Он снова потёр лицо ладонями. Маргарета сидела рядом с ним на кровати, очевидно ненастоящая и совсем как живая, искривлённая, сгорбленная, растерянная.
— Ты ведь… — тень Маргареты проглотила слово «герой», почти так же, как недавно сделала это настоящая Маргарета. — Ты всё сделал правильно. Тебе не в чем винить себя, ты знаешь? И наказывать не за что. Твоё место там, в городе, среди людей, среди…
Я убил тысячи человек, хотел сказать тогда Макс. После первого вылета меня трясло, как сопливую малявку, и не блевал я только потому, что было нечем, — одни болезненные спазмы пустого желудка и привкус желчи во рту. А потом я научился. Я привык. Я убивал людей, и часть из них, видит Господ, были отъявленными отморозками и заслужили свою смерть, а часть…
Ещё я убил ту женщину, что пела колыбельную над пустой коляской. И много других чужаков, у которых, как и у меня, просто не было выбора. Моя большая удача в том, что я мог смотреть на всех них с высоты, как на фигурки в игре, которые падают и ломаются. Моя большая удача в том, что лишь немногих из них я видел достаточно близко, чтобы они могли прийти ко мне в кошмарах.
Это и есть цена геройства — лица, которые ты не можешь забыть?
— Ты всё сделал правильно, — повторила тень Маргареты. Настоящая Маргарета не смогла найти слов, просто сидела рядом и держала его за руку. — Ты молодец.
Тогда Макс был здорово не в себе. У него дрожали руки, а взгляд бездумно шарил по розовому закатному небу и пушистым макушкам деревьев, так похожим на мох, и от этого внутри сжималась пружина. Эта пружина требовала вскочить на ноги, бежать, что-то делать, скрести полы до сломанных ногтей, умаяться до темноты в глазах.