Юля Тихая – Погода нелётная (страница 31)

Новая жизнь, — твердила себе Маргарета, кое-как устраиваясь на наёмной койке и закрывая глаза. — Новая жизнь.

Эта жизнь состояла из отказов, — безграничной череды отказов, полных то сочувствия, то недоумения. Девица с больной спиной, которая морщится от каждого движения, с подозрительно чистыми документами, без образования, без звания, без опыта, которая не умеет ничего, кроме как водить драконов. Её не взяли, конечно, ни в почтовую службу, ни в транспортную, ни в дозоры, ни даже к хозяйственникам. Она попыталась пойти на телеграф, но показалась там кому-то подозрительной. Вспомнила, что ещё на первом курсе закончила курсы машинисток, но не смогла найти ни одной вакансии. Какая-то сердобольная замученная женщина предложила попробоваться нянечкой в саду, но там Маргарета выдержала ровно четыре дня: первый она работала, с трудом улыбаясь, второй и третий — стискивала зубы, а на четвёртый — сползла по стене и не смогла встать сама.

У неё не было жилья, а из имущества — несколько стареньких книг и куртка с чужого плеча. Ей не взялись помогать в центре занятости, сославшись на нехватку мест, а в очереди на переобучение у Маргареты был пятизначный номер.

Она попробовала заново сдать экзамены в тот же институт, который когда-то почти закончила, и выяснила, что за войну забыла всю математику. Деньги заканчивались стремительно, и в какой-то момент Маргарета поняла, что ещё чуть-чуть, и она присоединится к неопрятного вида замученным людям, которые дремали на парковых лавочках и старались не попадаться на глаза полиции.

А новая жизнь? О, новая жизнь кипела вокруг. Город цветился флагами, сожжённый квартал отстраивали, а на месте сгоревшего сада вспахали поле, от которого ещё неделю тянуло стойким духом навоза и удобрений. Газеты пестрели рассказами о подвигах, с передовицы улыбался Макс, и Маргарета…

Как Макс не помнил слов в маминой колыбельной, так Маргарета не помнила ни дат, ни конкретных событий, ни документов. Всё смешалось в памяти, спуталось, оставив лишь глубокое ощущение унижения и отчаяния, густо смешанное с ноющей болью.

Улетая на станцию, Маргарета ещё думала: это всё временно. Она поработает там совсем немного, а потом и её будущее обязательно наступит тоже.

Только к зиме она поняла: вот оно, будущее, уже наступило.

Наверное, она бы упала тогда с виверны, будто бы от неловкости, несчастный случай, ах, какая беда. Но вместо неё уже тогда на станции жили одни только тени Маргареты, и они катились по привычному распорядку, как шарнирные куколки. И Маргарета пряталась за ними, уходила всё глубже и глубже в серость и пустоту, растворялась, размывалась и бледнела. Так было проще, так не было больно, так можно было и дальше кружить по свой одиночной камере, отбывая наказание за полузабытое преступление.

Так было бы всегда, — если бы однажды рядом со станцией не рухнул всадник на виверне.

— Ненавижу тебя, — ломко сказала Маргарета.

И позволила Максу перетянуть её к себе на колени, устроить, как в гнезде. Уткнулась носом ему в грудь, замерла, считая мерные удары чужого сердца.

— Мир не то чтобы справедлив, — криво усмехнулся Макс. — Да ведь?

— Ты поправишься, — глухо сказала Маргарета. — Почему бы ты ни упал, ты…

Он шумно выдохнул ей в макушку.

— Ты знаешь… Ромашка, я ведь на самом деле… не герой.

— Как это?

— Я всё думал, — он говорил очень ровно, как-то правильно, как будто сводку читал, — я всё думал, про падение. Люди же не падают просто так? А я упал, как будто… как будто что-то во мне выключилось. Накрыло чернотой, как во сне накрывает кошмаром. Я испугался, будто уже умер. И этот ужас… Я много крутил в голове, чтобы понять, почему… Это всё лес.

— Лес?

— Этот лес, он с высоты… пушистый, глухо-зелёный, как… видишь, у меня руки потеют? Ромашка, этот лес похож на мох. Понимаешь? На мох.

Глава 14. Невидимое

— Ребята, нам спустили задание.

Макс долго готовил эту речь. Крутил её так и эдак, подбирал слова — чтобы большие, красивые, важные. Набросал на листке что-то, смял и выкинул. Примеривал: что можно было бы сказать такого, чтобы он сам себе поверил? Что можно сказать, чтобы можно было принять это, принять и согласиться?

Речь не складывалась. Ничего не складывалось. И Макс поступил, как поступал всегда: вывесил карту, наложил на неё листы кальки с прорисованными синоптиком ветрами и дождался, пока все взгляды соберутся на нём.

— Вылетаем в половину двенадцатого третьим эшелоном на север…

Они стояли тогда неподалёку от перешейка, всего в нескольких десятках километров от передовой, где шли вялые, изматывающие бои на поверхности. Сам перешеек щерился пушками, и враг там врылся в землю и готовился стоять насмерть.

На карте маршрут был похож на две искривлённые петли. Взлетали ночью и в облачность, чтобы остаться незамеченными для дозоров: бойцы прикрытия, готовые отвлечь на себя огонь противника, и основная группа — на высоте. Основной блокпост обходили широкой дугой, возвращались к перешейку с тылов. Так иногда заходили камикадзе, но пока ни один из вылетов не дал заметного изменения в расстановке сил.

Теперь же основная цель была дальше и глубже. Вражеские укрепления на перешейке были известны плохо, и здесь основная часть клина была готова принять бой. Если же манёвр удавался незамеченным, группа прикрытия возвращалась обратно такой же широкой дугой, а основная — уходила ниже уровня поверхности, чтобы затеряться в глухом тумане провала.

К трём часам, в глухой темноте, они должны были достичь дальнего края перешейка, того, что у чужацкого столпа. Там заложить фугас по координатам: их долго высчитывала научная команда, для которой почти полгода собирали данные.

Подорвать.

Фугас разработали где-то в тылах, в обстановке строжайшей секретности. Даже командир не знал, откуда в точности его привезли; а чертежи, должно быть, ценились выше всех дивизионов вместе взятых. Фугасов было три, но ударной силы одного должно быть достаточно для того, чтобы по меньшей мере повредить, а возможно даже обрушить перешеек. Прервётся основная транспортная линия врага, чужаки лишатся тыла, — и тогда война закончится, столпы разойдутся, и вновь настанет мир.

Тогда наступит будущее, прекрасное и удивительное. В нём будет место тихим вечерам, в которых не слышно кононнады орудий, в нём будут дороги, свободные от патрулей, будут горные лыжи, будут опечатанные базы, будут дикие виверны, а на заводах снова станут делать тракторы, а не бронемашины.

Будет много всего. Много такого, за что не страшно вылететь в ночь, и за что не стыдно сгинуть.

Но их — тех, кто полетит ставить фугас, — их, конечно, не будет.

Даже если им повезёт не потеряться в ядовитом тумане и уцелеть при взрыве, сил виверны не хватит на то, чтобы вернуться обратно. Они рухнут в тумане бездонной расщелины между столпами, — уйдут яркой вспышкой, счастливые, что у их жизни был смысл.

— Да, — твёрдо сказал Макс и снова велел себе быть мужчиной. — Скорее всего, мы не дотянем обратно, если только уж очень не повезёт с ветрами.

Группа молчала. Всегда серьёзный Виттор едва заметно шевелил губами и загибал пальцы: складывал по карте расстояния. В клине он обычно перепроверял маршруты, потому что сам Макс больше прикидывал, чем собственно считал.

Но здесь ему не стоило и надеяться найти ошибку. Это задание пришло сверху, его считали сразу трое специалистов, это они учитывали предел видимости вражеских приборов и крутизну дуги облёта и ещё десяток всяких вещей. Макс тоже вертел так и эдак и признал: им действительно старались дать возможность вернуться. Но у них есть всего один шанс, пока враг не усилил дозоры на перешейке. Командир сформулировал: «нужно сработать чисто»…

Бить наверняка, перевёл для себя Макс.

— К цели я поведу сам. Мне нужно ещё два человека.

В клине их было одиннадцать — некомплект, но много ли в дивизионе полностью укомплектованных клиньев? Почти все летали вместе давно: не друзья и не семья, но родные друг другу люди, много раз разделявшие и боль, и горе, и страх. Самому старшему — всего-то двадцать восемь, а новенький Армандо и вовсе совсем сопляк, всё ещё долговязый и тощий, как подросток. Все они могли бы прожить свою жизнь, такую, какую отмерит Господ…

Сам Макс не мог не лететь. Это был единственный и очень важный шанс, а Макс всегда был везунчик, умелый и способный сориентироваться в самых диких обстоятельствах. Это Макс случайно придумал много таких манёвров, какие потом повторяли в других дивизионах.

Можно гордиться: его смертный приговор был подписан талантом. Макс пытался гордиться, но не мог. Всё его мужество уходило на то, чтобы не дать дрогнуть голосу.

Пришлось ли командиру думать, кого отправить умереть? Наверняка он принял за войну много таких решений. Максу везло: он был всего лишь клиновой, а не большой начальник. Ему никогда не приходилось понимать, что кто-то умрёт вместо него, и выбирать, кем именно можно пожертвовать.

Бойцы молчали. Тишина был гнетущая. Где-то внутри грыз червячок: а ты бы сам пошёл? — и Макс не знал, что можно ему ответить.

Почему я? — билось в виске. — Почему мы?

Макс стиснул зубы. Сунул руку в карман, нашарил пачку спичек: если уж придётся тянуть жребий…

Но они вызвались сами.