Юлия Высокопоясная – Хмурдяк. Мы (страница 3)

Он сделал глоток.

Кружка была тёплая.

Он — помнил.

--- ◆ ---

◆

Девочка лет семи сидела на подоконнике.

За окном был снег — первый, ноябрьский, тот, который ещё не настоящий: падает, но не лежит, тает раньше, чем успевает стать чем-то. Она смотрела на него серьёзно, без улыбки — так смотрят на что-то, о чём думают.

Потом слезла с подоконника. Подошла к матери — та сидела за столом, работала. Потянула за рукав.

— Мам. Снег.

— Вижу, — сказала мать, не поднимая головы.

— Нет, ты не смотрела.

— Я видела раньше.

Девочка постояла. Потом вернулась на подоконник. Снова смотрела — одна, молча. Снег шёл и таял. Шёл и таял.

Через какое-то время она сказала — в окно, ни к кому:

— Всё равно красиво.

Никто не ответил.

Хмур стоял у стены. Смотрел на неё.

Думал об этом: она ещё не знает, что так будет всегда — замечать то, чего не видят другие, и носить это одной. Думал: может, хорошо, что не знает. Думал: может, плохо.

Снег шёл.

Девочка смотрела.

Хмур не двигался.

Иногда самое важное, что можно сделать — это просто знать, что кто-то видит. Даже если тот, кто видит, не скажет об этом никогда.

◆

◆

Мальчик лет девяти сидел у окна и ждал отца.

Отец обещал в шесть. Было уже восемь.

Мать что-то готовила на кухне — звуки кастрюль, запах еды. Она не говорила ничего про отца. Он не спрашивал. Они оба делали вид, что шесть — это не важно. Что восемь — это нормально. Что всё хорошо.

Мальчик сидел у окна и смотрел на улицу.

Каждая машина — не та. Каждый человек в тёмном пальто — не он. Мальчик знал это ещё издалека, по походке, но всё равно смотрел — до последнего, пока не становилось точно ясно, что нет.

Потом следующая машина. Следующий человек.

Он не плакал. Он был уже в том возрасте, когда понимаешь: плакать из-за этого — значит признать, что это больно. А признавать не хотелось. Лучше просто сидеть и смотреть в окно. Просто ждать. Может, ещё приедет.

Мать вошла в комнату.

— Ужинать, — сказала она.

— Сейчас, — сказал он. — Ещё немного.

Мать постояла за спиной. Он чувствовал — стоит. Потом ушла.

Не сказала: он не приедет. Не сказала: я знаю, что больно. Не сказала ничего — потому что что тут скажешь. Потому что сама не знала, что сказать. Потому что правда была слишком большой для кухни с кастрюлями и запахом еды.

Мальчик сидел.

Смотрел.

Хмур стоял у стены.

Смотрел на мальчика — на его спину, на плечи, на то, как он держится прямо. Изо всех сил держится прямо — чтобы не было видно.

Он думал: он не скажет маме насколько ждал. Она не спросит насколько больно. Они оба будут беречь друг друга — от правды, от размера этой правды. И правда осядет — в нём, в ней. Станет частью того, что носят внутри и не говорят.

Потом мальчик встал.

Одёрнул футболку. Пошёл на кухню.

— Что готовила? — спросил он у матери. Голос ровный. Обычный.

— Картошку, — сказала она. Голос тоже ровный.

— Хорошо, — сказал он. — Я люблю картошку.

Она поставила перед ним тарелку. Он начал есть.

Они сидели за столом — мать и сын — и ели картошку. Говорили о чём-то простом. О школе. О мультике, который он смотрел вчера. Мать смеялась — чуть громче, чем обычно. Он тоже смеялся — чуть старательнее, чем обычно.

Хмур сидел в углу кухни.

Смотрел на них.

Подумал: они делают это друг для друга. Смеются — для другого. Говорят о мультиках — для другого. Это не ложь. Это что-то другое — что-то, для чего нет точного слова. Защита, может быть. Забота через нормальность. Через картошку и мультики.

Отец так и не приехал.

Мальчик лёг спать в девять. Сказал маме спокойной ночи. Она поцеловала его в лоб.

Он лежал в темноте.

И только тогда — один, в темноте, когда никому не надо было держаться — позволил себе почувствовать. Не заплакал — просто лежал и чувствовал. Большое, тяжёлое, без названия. То, что не скажешь маме. То, что не скажешь никому.

То, что просто — есть.

Хмур сидел рядом.

На полу, у кровати. Без слов, без советов, без всё будет хорошо.

Просто рядом.

Мальчик не знал об этом.

Но в какой-то момент — перестал лежать с открытыми глазами. Закрыл. Дышал ровнее. Потом — заснул.

Хмур сидел ещё немного.

Смотрел на спящего мальчика.

Думал: он вырастет. Будет носить это внутри — эти вечера у окна, эти машины которые не те, эту картошку и эти мультики ради мамы. Будет носить — и, может, никогда не скажет никому насколько это было большим.

Или скажет.