Юлия Волкодав – Фанаты. Счастье на бис (страница 7)

– Всеволод Алексеевич! Мы же договорились: вы скамейку чините, я крашу.

– Ну ты же занята. Я уже починил. Да тут красить нечего.

Сашка закатывает глаза. Чем она занята? В Интернете сидит? Он ведь даже не сказал, что пошёл во двор. Тихо слинял. Он просто хочет делать всё сам.

– Всеволод Алексеевич, вы издеваетесь? Ну краска же!

Она почти стонет. Масляная краска, самая обыкновенная. Воняет как… Как ей и положено вонять. Приступов не было где-то неделю. Он соскучился? Одна надежда, что они на улице, да ещё ветерок дует. Отбирать кисточку уже бесполезно, он почти докрасил. Скамеечка получилась красивая, спору нет. Но так как садиться на неё сейчас явно не стоит, Сашка устраивается на пеньке, который обычно служит им столом. В хорошую погоду она накрывает на нём полдник. Всеволоду Алексеевичу на улице любая еда в два раза вкуснее.

– А ты чего с волшебной говорилкой? – Он замечает планшет в её руках.

– Да вообще-то шла показать вам одну вещь. Точнее, дать послушать.

Сашка нажимает на экран «волшебной говорилки», с которой у Всеволода Алексеевича сложные отношения. Ему трудно попадать по мелким изображениям, да и в целом Интернет он недолюбливает, предпочитая старый добрый телевизор. Правда, со спутниковым вещанием и полным пакетом спортивных каналов. Сашка прибавляет громкость. Из динамика доносится до боли знакомый голос:

«Ты моя судьба, Катылхан. Ты мой край родной, Катылхан. Сердце моё всегда с тобой, Катылхан». Шедевр… И в плане музыки, и в плане, прости господи, поэзии.

– Это что? – Всеволод Алексеевич распрямляется, упирая руки в бока – краска с кисточки капает ему на ботинки.

– Это песня «Катылхан – моя судьба», – ехидно поясняет Сашка. – Сегодня в Интернете выложили.

– Откуда такое счастье откопали?

– Скорее к вам вопрос. Может, в том самом Катылхане и откопали. Это, кстати, где?

– Понятия не имею.

– Да ладно! А поёте так, как будто там половину жизни прожили. Лучшую половину, начиная с детства.

– Саша, ты с ума сошла? Я родился в Москве.

Совсем иронии не понимает, да? Сашка встаёт, пристраивает поющий про Катылхан планшет на пенёк, подходит к нему, осторожно забирает кисточку, кидает в ведро.

– Я в курсе, Всеволод Алексеевич. Поверьте, уж я точно в курсе. Мне просто всегда было интересно. У вас есть песня про Ростов-на-Дону, про Набережные Челны, про каждую деревню Подмосковья. Про Москву не говорю, это ваш город, там на целый альбом наберётся. Но остальное? Даже про Николаев есть. Теперь вот Катылхан нашёлся. А сколько ещё найдётся?

– Саша, это была моя работа. Я должен за неё оправдываться, что ли? Мне приносили, а чаще присылали ноты и слова, переводили гонорар, я записывал им песню и отсылал запись. Они потом ставили её на своих городских праздниках и радовались. Это всё ваши Интернеты, пропади они совсем! Сами раскапываете, что не надо, потом возмущаетесь.

Обиделся. Но Сашка не испытывает угрызений совести. Так его заводить можно. Отчитывать за скамейку и отбирать краску нельзя. А поспорить про творчество – святое дело.

– Я не возмущаюсь, Всеволод Алексеевич. Мне любопытно. Как у вас так получалось? Искренно, проникновенно! Вы правда в том Катылхане были?

– Никогда в жизни. Хотя… В советское время мы так колесили, что я мог и не запомнить.

– Однако запись сделана относительно недавно.

Она хорошо различает оттенки его голоса по годам. К его неудовольствию. Он предпочитает думать, что пел всю жизнь одинаково хорошо. Ага, и в одной тональности, и в двадцать, и в шестьдесят. Сказочник.

– Саш, ну какая разница, Катылхан, Самара или Мичуринск? Или Москва. Это всё песни о нашей Родине. Поёшь про Катылхан, а представляешь Марьину Рощу, в которой вырос. Родные дворы, в которых коленки об заборы обдирал, друзей, которых уже в живых нет никого. И поёшь. И все нужные оттенки в голосе сами появляются. В том и заключается суть профессии. А вовсе не в том, какую ноту ты вытягиваешь и насколько чисто. Молодые этого и не понимают, кстати. Копируют внешнее, нотки выпевают. А содержания ноль. Эмоционального содержания.

По молодому поколению проехался, понимает Сашка. Недавно по телевизору увидели, как какой-то хлыщ поёт его песню. Мальчик всё перенял: и репертуар, и манеру зачёсывать волосы назад, укладывая их гелем, и даже характерный жест рукой. Главного не понял – содержания того, о чём поёт. Сашка тогда возмутилась, мол, авторские права, как они могли передать кому-то песню Туманова. На что Всеволод Алексеевич резонно заметил, что не пропадать же хорошей песне, если сам Туманов больше не поёт. Ну передали, и что? Ну орёт её со сцены молодой и здоровый. Толку-то? Не видел этот мальчик салюта над Москвой девятого мая сорок пятого года. Не получал хлеб по карточкам. Не стоял над могилой матери в пять лет. Не выдаст он всех тех эмоций, которые через край хлестали у Туманова. Сколько бы октав ни вытягивал.

– Так что, Сашенька, и для заказных песен талант требуется, – сообщает Всеволод Алексеевич.

И, очевидно устав стоять, плюхается на скамейку. Свежевыкрашенную.

***

День не ладился с самого утра. С того момента, когда выяснилось, что он рабочий.

– Нужна ваша консультация, Александра Николаевна. Да, я знаю, что вы завтра выходите. Но поймите, племянница Сан Саныча. Как кто это? Глава нашего фонда ОМС.

Сашка молчит. Прижимает телефон плечом к уху, потому что руки заняты – она варит амарантовую кашу на завтрак. Всеволод Алексеевич явится на кухню с минуты на минуту, она уже слышала его шаги по комнате и плеск воды из ванной.

– Вы же понимаете, какой это человек? В его руках всё финансирование медицины в городе. А у его племянницы нехорошие анализы.

А ещё Сашка знает таких «племянниц» высокопоставленных дядечек. Можно биться об заклад, племяшке лет двадцать, она блондинка с осиной талией, пухлыми губками и оттопыренной попой. Пережрала каких-нибудь таблеток для похудения или просто ничего не жрёт пару месяцев. И пытающийся спастись любой ценой организм потихоньку перерабатывает запасы вколотой в смазливое личико гиалуронки. Ну и травит сам себя. Сашка таких случаев знает десятки, – распространённый в Москве недуг. Синдром маленького головного мозга называется.

– Я вас очень прошу, придите хотя бы на час.

– А завтра?

– А завтра по расписанию.

Сашка скрипит зубами. Нет, до больницы не так уж далеко, два квартала. Но ведь не уложится она в час, даже если племянница удовлетворится беглым осмотром и обычной консультацией, а не захочет рассказать всю историю жизни доктору и пройти полное обследование прямо сегодня. Вот только Сашка хорошо знает, стоит переступить порог отделения, и на тебя свалится ещё куча проблем, больных, недописанных карт и нерешённых вопросов. Заведующая спит и видит, как бы положить конец вольной жизни доктора Тамариной, ей специалистов не хватает, и нагружает врача-фрилансера по полной программе. Мол, дело твоё, приходи на полдня три раза в неделю. Но как ты будешь при этом выкручиваться – твои проблемы.

– Хорошо, я скоро буду.

– Где ты скоро будешь?

Сашка от неожиданности едва не роняет телефон прямо в кастрюльку. Опять он подкрался!

– На работу вызывают, Всеволод Алексеевич. Я ненадолго.

Мрачно на неё смотрит, но молчит. Сашка и так знает всё, что он хочет сказать. К этому разговору они возвращались уже миллион раз. Он не понимает, зачем ей работать. Он готов оплачивать все их расходы. Однажды он даже предложил платить ей зарплату. В конце концов, сказал он, она почти круглосуточно работает при нём врачом и сиделкой. Получил по морде. Натурально. Сашка как-то разом забыла и про разницу в возрасте, и что перед ней персональное божество, к которому в другой ситуации она боится лишний раз прикоснуться, и просто что старших бить нехорошо. Съездила ему по щеке со всей дури. Как он смеялся. Потом оба извинялись. Но проблема осталась.

Сашка ставит перед ним тарелку горячей каши. Сверху красиво нарезанная клубника. Первая в этом году. Сашка старается покупать как можно больше фруктов и ягод из тех, что ему можно, заменяя ими сладости, которых ему всегда не хватает.

– Кушайте.

– Не хочу.

Даже не смотрит на тарелку. Машинально прихлёбывает чай. И так каждый раз. Каждый чёртов день, когда ей надо идти на работу. Сашка прекрасно знает, что он манипулятор. Что это не очень здоровая история. Он хочет, чтобы она постоянно была рядом, и добивается этого эмоциональным насилием. Знает, что работа для неё – способ не потерять квалификацию и, что ещё важнее, независимость. Пусть иллюзорную. Но ещё она знает, что за его актёрством есть вполне реальный страх одиночества. И беспомощности. Когда она где-то поблизости, он живёт: копается в саду, смотрит телевизор, что-то бесконечно чинит или мастерит, спорит с ней о чём угодно. А когда она уходит, он просто ждёт её возвращения. Для него время останавливается. Время, которого и так не слишком много.

Сашка быстро собирается. Перед тем как уйти, ещё раз заглядывает на кухню. Он так и сидит перед полной тарелкой. Если он пропустит завтрак, сахар может резко упасть, а это опасно. Вдвойне опасно, если он остаётся один. Сашка открывает настенный шкаф и достаёт пачку печенья для диабетиков. Кладёт перед ним:

– Хотя бы чай попейте. Телефон при вас? Я буду звонить.