Юлия Волкодав – Фанаты. Счастье на бис (страница 9)
– Однажды мы были на гастролях в Америке. Тогда ещё, в советское время. Считалось огромной удачей выехать на гастроли в капиталистическую страну, тем более в США. Нам, счастливчикам, все коллеги завидовали. Хотя условия предоставляли дикие. Мы сопровождали нашу олимпийскую сборную, выступали для своих же спортсменов, а жили, не поверишь, в здании тюрьмы. На время Олимпиады её освободили от заключённых и поселили советских артистов! Впрочем, их тюрьма оказалась получше иной нашей отечественной гостиницы, но речь не о том…
Сашка – само внимание. Она готова его слушать бесконечно. Несмотря на то, что ей надо бы вернуться на работу. Или хотя бы позвонить. Оставлять его снова одного точно нельзя.
– Никаких экскурсий нам не устраивали, посмотреть страну не давали. На автобусе привезли в так называемую гостиницу тире тюрьму, на автобусе увезли. Сопровождающие из одного всем известного ведомства тщательно следили, чтобы мы не ходили по их «загнивающим» магазинам и не покупали всякий хлам. Впрочем, у нас и денег-то не водилось – жалкие пара долларов суточных, сэкономленных на еде. Но на обратном пути по дороге в аэропорт автобус застрял в пробке. Аккурат возле редакции журнала «Плейбой», представляешь? Мы тогда о нём и не слышали, конечно. Но фишка в том, что на улице возле редакции именно в тот день стояли девчонки в их «фирменных» костюмах. То есть почти раздетые, но с заячьими хвостиками и ушками. И раздавали что-то прохожим. Наверное, новый выпуск журнала, а может, какие-то рекламные флаеры. Что мы тогда в этом понимали-то? Мы, осатаневшие от почти что тюремной жизни и двухнедельных гастролей, вполне ещё молодые ребята, увидели полураздетых девок-зайчиков! Из автобуса нас, конечно, никто не выпустил. Но увиденное ещё долго будоражило наше воображение. А когда границы открыли, железный занавес рухнул и «Плейбой» стал продаваться в любом киоске, всё это интересовало гораздо меньше. Что ты ухмыляешься?
– Да так, ничего. Вспомнила, как году так в девяносто восьмом вы сами для «Плейбоя» снялись!
– Я?!
Он, бедный, чуть чаем не давится.
– Вот и у меня была такая реакция, когда мне сообщили. Рванула в город искать журнал. Пока бегала, столько всякого в воображении нарисовала.
– Саша, что за глупости. Не снимался я для «Плейбоя»! И вообще, мне в девяносто восьмом уже было лет…
– Да я вам даже найду этот выпуск, если захотите! Вы дослушайте. Покупаю я журнал, открываю. Там вы на целый разворот. В костюме, даже с галстуком. И с новогодней мишурой на шее, дело-то было перед Новым годом. Поздравляете всех девушек страны с праздником.
– Ах, вот оно что! Представляю уровень твоего разочарования.
– Скорее облегчения!
Вопросительно поднимает бровь:
– Ты настолько не питала иллюзий по моему поводу? Возможно, в девяносто восьмом для «Плейбоя» я был и староват, но в целом вполне ещё…
– Я просто не хотела, чтобы вами любовалась вся страна вообще и целевая аудитория «Плейбоя» в частности, – хмыкает Сашка. – Ревновала, да. Мне хватило публикации в «Спид-инфо» топлес с какой-то девкой в обнимку.
– А вот это помню! Ты поверила? Серьёзно? Тебя не смутило, что я стою в одних брюках, а девушка в вечернем платье и при полном макияже? Несколько странное сочетание, тем более для позирования фотографу. Это был наглый фотомонтаж и откровенное враньё в статье.
– А мне было двенадцать лет, Всеволод Алексеевич. И я ещё верила тому, что пишут в газетах. Но вы правы, в фото я не особо поверила. Но не из-за странного сочетания. Просто тело на фотографии было не ваше. У вас всегда на одной цепочке крестик и кулон с Зодиаком висели. А на фото их не оказалось.
– Ну, их я мог и снять.
– Никогда не снимали и вдруг сняли?
Крестик и кулон он носит до сих пор, ему не мешает, он их даже не замечает. К большому удивлению Сашки, которой мешает любой аксессуар, начиная с колец и заканчивая серёжками. Серьги она не носит с окончания школы, уже и дырки в ушах заросли, наверное. Часы надевает в силу необходимости. И то затягивает ремешок до упора, чтобы сидели намертво, не болтались, лишний раз напоминая о себе.
– Тебе на сыщика надо было идти учиться. Такие мелочи замечаешь. А с газетой той мне следовало бы судиться. Но в то время это ещё не практиковалось.
– Надо было, – соглашается Сашка. – Хоть заставить опровержение опубликовать. Я неделю ревела.
Она поздно спохватывается, что сказала лишнее. Он уже услышал.
– Господи, почему ещё? Ну подумаешь, идиоты журналисты.
– Потому что вы – Туманов! Вы, с вашим репертуаром и послужным списком, не должны вот в таком вот виде на газетных страницах появляться.
Она выдаёт дежурную, только что пришедшую в голову версию. Ну не правду же ему говорить. Что ревела она из-за прилагавшегося к фотографии интервью той самой девушки. Которая рассказывала, как Всеволод Алексеевич называл её «доченькой», а она его «папой». После сумасшедшего секса за кулисами, в гостиницах и даже в машинах. Сашку от степени откровенности той статьи до сих пор передёргивает. Что уж говорить о ней в двенадцать лет.
– У тебя телефон сейчас разорвётся, – замечает Всеволод Алексеевич, скорее, чтобы сменить неловкую тему.
Телефон переведён в беззвучный режим, и на экране высвечивается, что Сашка пропустила уже пять вызовов.
– Это с работы. Боюсь, что ничего ободряющего они мне не скажут, а плохих новостей на сегодня и так достаточно, – вздыхает Сашка и встаёт, чтобы помыть его чашку. – Шли бы вы отдохнуть. А я придумаю что-нибудь особенное на обед, раз уж завтрак вы проигнорировали.
– Я тебя расстроил? – серьёзно спрашивает он.
– Не больше, чем в девяносто восьмом, – отшучивается Сашка. – Идите полежите, у вас уже взгляд плавает.
Нормальное действие лекарства, которое она ему вколола. Сашка дожидается, пока утихнут шаги, и берётся за телефон. С заведующей разговор будет не из приятных.
***
Ночь. Благословенное время суток, когда, если очень повезёт, никому ничего от неё не надо. Когда можно снять все маски, особенно самую непосильную, ту, что с улыбкой «у нас всё хорошо». Выкурить традиционную сигарету. Но сегодня сигарета не одна. В банке-пепельнице гора окурков, на крыльце рядом с Сашкой пустая смятая пачка. А Сашка сидит, уткнув голову в колени, и ревёт. Потому что просто больше не может.
Слишком много в один день. Каждую из этих ситуаций поодиночке она бы пережила спокойно. И не такое переживали. Идиотский вызов и очередная ботоксная дура. Мало таких ей в Москве встречалось, что ли? Здесь они ещё экзотика, а в столице каждая вторая с ботоксом, связями и амбициями. Сипящий Всеволод Алексеевич. Тоже не впервой. Хотя каждый раз страшно, да. Она молодец, не дала приступу развиться, успела вовремя, отделались лёгким испугом и одним уколом, ерунда. Она сволочь, её не было рядом, когда всё началось. И она не знает, с какими глазами завтра будет уходить на работу. И, наконец, выволочка заведующей. Тоже ничего нового, когда-то молодому ординатору Тамариной доставалось от грозного начальника чуть ли не каждый день. Вот только те времена в далёком прошлом, и за последние лет семь Сашка привыкла к совсем другому обращению. Выслушать сегодня пришлось много, и с какими-то претензиями даже можно было согласиться. Да, она не слишком вежливо обошлась с пациенткой. Да, она покинула рабочее место, никому ничего не объяснив. У заведующей были все основания выражать недовольство. Но то, в какой форме она предпочла это сделать…
– Вы, москвичи, приезжаете сюда на заработки и считаете, что вам всё можно, – кричала она в трубку. – Что вы такие великие специалисты, и мы, неучи колхозные, должны на вас молиться. Для вас и так создали все условия! Вы приходите, когда хотите, уходите, когда вам надо. Но это уже ни в какие ворота! Вы подставили меня перед самим Сан Санычем! Да что меня, всю больницу! Виктория Владимировна уже пишет жалобу в Минздрав!
– А что не сразу Президенту?
На момент их разговора Сашка только уложила Всеволода Алексеевича и больше всего мечтала о чашке чая и хотя бы пятнадцати минутах покоя.
– Вы ещё иронизируете? Знаете, Александра Николаевна, вы хороший специалист, но я согласна и с пациенткой, и с Сан Санычем, который уже был сегодня у меня в кабинете. Ваша манера общения и ваш внешний вид не соответствуют статусу врача! И я настоятельно прошу вас пересмотреть и то, и другое, если вы хотите дальше работать в нашей больнице.
– А если не хочу? – машинально вырвалось у Сашки. – Я сегодня же напишу заявление.
– Но извольте две недели отработать. И выглядеть так, как положено врачу!
– Отпущу косу и надену розовое платье с блёстками! – не выдержала Сашка, после чего бросила трубку.
Ещё какое-то время держалась. Машинально делала домашние дела, стараясь думать только о них: зарядила стиральную машинку, приготовила ужин, который Всеволод Алексеевич успешно проспал, даже затеяла влажную уборку. Раньше ненавидела мыть полы и протирать мебель, но в доме, где живёт астматик, пыль клубиться не должна, и она привыкла в любой непонятной ситуации хвататься за тряпку. Даже полюбила, хорошо от дурных мыслей отвлекает.
А с наступлением сумерек, когда пошла выкурить традиционную сигарету, накрыло. И теперь Сашка сидит на крыльце и ревёт, зная, что никто её не видит. Её первая школьная учительница, незабвенная Галина Сергеевна, говорила, что плакать можно только дома в туалете. И обязательно за собой смывать.