Юлия Важенина – 103 истории. Часть первая (страница 4)
– Дорсалгия, – Сеня поставил диагноз дистанционно и, покачиваясь, залез в автомобиль.
– Хорошо бы… – Сегодня дважды не повезло. Помимо суточной ответственности у меня не самый лучший напарник. Из ста с лишним человек у нас таких, к счастью, всего несколько. У Сени свое видение жизни и качества работы, в котором мы не сходимся на 99 процентов.
Снимаем ЭКГ. Сейчас, глядя на такую пленку, я бы без сомнения сказала, что это инфаркт с подъемом[43]. Тогда же зачем-то поставила нестабильную стенокардию[44]. Коллега голыми без перчаток руками уже всадил катетер, сильно намусорив упаковками и перепачкав в крови бабушкину простынь. «Нет, Господи… так работать нельзя». От негодования оживляюсь.
– Сейчас болит?
– Жжение между лопаток. – Мозг категорически отказывается работать, но внутри всплывает похожая клиническая картинка десятилетней давности. Задний инфаркт…
– Катетер есть? Давай морфин сделаем.
– Зачем? – Мне кажется, Сеня и слов-то других не знал.
– Эх, тяжки грехи мои, Господи, – бормочу себе под нос. Набираю морфин и бережно убираю ампулу. Мой первый наркотик на этой подстанции. С больной все хорошо. Доставлена в больницу. Коллега – спать, а я в диспетчерскую под тусклую настольную лампу писать карту. Все равно вернут на исправление. Напишу, как можно проще. Нет сил подняться. Роняю голову на руки.
– Кря-кря… – «О Боже… неужели опять? Пятьдесят четыре года, острая задержка мочи. Ну елы-палы, неужели нельзя до утра подождать?» Смотрю на часы, 4:50. Уже утро. Но такое раннее для еще не оттаявшего февраля.
Катетеризировать не вышло. Ни у Сени, ни у меня. Так же с порога выяснилось, что у больного ковид, что нас, конечно, не удивило. Дядька мучается, хочет облегчиться. Везем в 15-шку. Закрываемся. Прилетает еще два наряда на АКТЦ. А это значит, опять полное облачение. За сутки израсходованы все средства защиты. К 9:15 подгребаем на подстанцию. Двадцать минут на пересменку.
– Помоешь машину?
– Зачем? Все равно сейчас натопчут. – Не следовало быть столь наивной, задавая этот вопрос.
– Но ящик-то хоть заправишь?
– Да, – сквозь зубы процедил напарник. Тут любимое «зачем» уже не прокатывало.
Карета помыта, рыжий ап пополнен свежими лекарствами и огромным количеством тестов. Баллоны заменены. Тут Сене надо отдать должное. Домой? Если бы… дописывать карты. Нас таких несколько. Два линейных врача, педиатр и еще один фельдшер. У каждого дымится ароматный кофе. Теперь сверка карт. Когда я работала на шестой, у нас не было такой опции.
Отгоняя от себя наболевший вопрос «зачем», вместе с чек-апом бумаг провожу работу над ошибками. «Вот здесь хорошо все было – и помощь оказали, и поговорили. А здесь можно было быть посдержаннее. Ивановой забыла актив в поликлинику передать, придется сейчас позвонить. Ладно, не беда. Это лучше, чем плохо спать, думая, что из-за моей лени к бабушке не придет долгожданный терапевт. Семянникова. Тот самый ночной инфаркт. Ну тут вообще косяк на косяке». Делаю выводы. Молюсь за каждого больного и за горе-коллегу. Прошу прощения у Бога и, чувствуя Его тепло, прощаю себя. Что ж, сойдет для первого раза. Какое счастье, что следующие сутки только через две недели.
Пункт обогрева
Конец февраля выдался ни снежным, ни морозным. Но свойственные месяцу, предваряющему весну, верты были в 2022 году особенно промозглыми. Несколько дней назад на известной территории началась война. Для кого-то долгожданная, кому-то ненавистная. Перемещающиеся с места на место слои холодного воздуха взбалтывали коктейль человеческих эмоций. Последние пульсировали очень близко, и сдерживать их было невозможно. В каждом магазине, у подъездов домов, на остановках обсуждали ситуацию на Донбассе. Бабульки причитали, женщины суетились, мужчины посмеивались, некоторые делали скорбные лица.
Количество вызовов резко сократилось. И, что удивительно, будто бы исчез ковид. Люди переключили свое внимание на другие события и опасности. На подстанции, как и у ларьков, народ бурно муссировал тему СВО[45] и часто пытался втянуть меня в дискуссию. Я же находилась на стадии изучения обстановки. Не с точки зрения стрелочек на карте, которые с удовольствием демонстрировали в своих блогах аналитики разной направленности, а скорее, с моей любимой – духовной точки зрения. Мир постепенно делился на «Zа» и «против». Я уже знала, что по факту я ни с теми, ни с другими. Когда дали вызов, обрадовалась в надежде не слышать больше бесполезной злободневной болтовни уважаемых коллег. Вызывали на «Иловайку» – так скоропомощники именуют Центр социальной адаптации доктора Лизы, который находится у нас в Марьино.
– Вонь уже здесь ощущается, – водитель закашлялся.
– Да уж. В примечании написано «пункт обогрева». – Рядом со зданием центра красовалась быстровозводимая конструкция, похожая на большой квадратный модуль. Нечто подобное мы использовали на ЧС под госпиталь и размещение личного состава, когда я служила. Работали тепловые пушки. По вмерзло-подтаявшим поддонам мы подошли ко входу. Вонь усиливалась даже сквозь надетые респираторы.
Напарник открыл резиновую дверь. На мгновенье мне показалось, что я попала в ад. Запах тухлой плоти и суррогатов вытеснил из модуля остатки воздуха. Последний и рад был бы войти вместе с нами в резиновое помещение, но слишком уж велика была плотность зловонных молекул. На импровизированных лавочках сидели существа, едва похожие на людей. Беззубые, безногие, побитые. Одетые в тряпье и голые. С усталыми, обиженными на жизнь и себя самих лицами. Голов тридцать в центре и около двадцати по периметру. Пункт обогрева напоминал зал ожидания вокзала. Только убогие не ждали транспорт. Разве что троллейбус, который идет на восток, если уже не находились в нем. На бригаду обитатели пункта не обращали внимания.
– Товарищи, скорую вызывали? – я не нашла ничего лучше, как начать диалог с преисподней. В ответ тишина. – Герасимова, есть такая? – Тишина. Захотелось разрядить обстановку. – Герасимова, раз. Герасимова, два. – Тишина. Ни один из теряющих облик людей и бровью не повел. – Герасимова, три. – Я уже хотела сказать «продано» и радостно убежать, отзвонившись на регион о ненаходе, как сидящая с краю во втором ряду дама с подбитым глазом жестом подозвала нас к себе.
– Она – Герасимова, это я вызывала. Посмотрите ей ногу. – В свое время, до операции на голосовых связках, у меня была дисфония[46] третьей степени. Нарушение звучания голоса этой дамы в сравнении с тем моим состоянием можно было оценить как шестую, хотя о таковой фониатры[47] умалчивают. Сама Герасимова пригрелась и, кажется, не собиралась с нами общаться. В модуле было не просто тепло, а отвратительно жарко тем самым неустойчивым теплом, которое вмиг исчезает после отключения отопителей. Этой особенностью филиал ада походил на газельку Моссанавтотранса.
– Ленка, просыпайся, скорая к тебе.
– К-к-кая скорая? – Не надо было быть наркологом, чтобы понять, что Герасимова пьяна. На жаре от выпитого заблаговременно ее долгожданно развезло.
– Здравствуйте. Что у вас случилось? Рассказывайте, показывайте.
– Д-д-д, ниче особо… а че? – Елена пьяно улыбнулась. Что-то женское в ней еще теплилось.
– Так-то ничего, просто подруга ваша, – я указала жестом на безголосую, – вызвала экстренную службу, чтобы вас осмотрели на предмет жизнеугрожающего состояния.
– А, ну рр-з жизнеугожающего… – сложные слова давалась женщине с трудом. Крихтя и пьяно хихикая, она спустила нечто, что служило ей штанами.
– Вот.
Я недоуменно подняла брови.
– Нога: одна штука (всего две), – руками в перчатках крутила конечность и искала источник проблем, – не бледная, не красная, не синяя. На ощупь не горячая. Видимых повреждений нет, пульсация сохранена, – иронизируя, я не поленилась придавить двумя руками подколенную артерию.
– Пошевели-ка пальчиками. Ага, отлично. Все в порядке у тебя, Ленка.
– Да? Ну и хорошо. А в больницу не надо?
Я тяжело вздохнула. На лавочке слева по периметру лежал тощий молодой мужчина без ноги и безучастно смотрел в пол. Его пожилой сосед был пока с конечностью, но в его гнойной ране, как в доме Облонских, смешались потертая ткань, разлагающаяся мышца и желто-зеленый гной, которым с удовольствием питались опарыши. Мужчина также пребывал в анабиозе. Видимо, нашарахавшись по улицам и вокзалам, длительно употребляя алкоголь и не имея ни фактической, ни физиологической возможности поспать[48], бедолаги релаксировали. Каждый из них по отдельности не был чем-то особенным. Мы часто выезжаем к таким и давно мечтаем о создании больницы (не соццентра) для оных. Когда же на триста квадратных метров их полсотни, это действительно страшно.
– Не надо, – сказала я без тени лукавства. Деду с опарышами хирургия пригодилась бы гораздо больше. – Посмотрите вот на мужчину и благодарите Бога, что у вас пока не так.
– А че вы вообще сюда приехали? Мы знаем, что нас в больницу не возьмут. Даже если вы отвезете в 68-ую, тут же выкинут, никто не будет лечить, – гнойный открыл глаза и злобно посмотрел на бригаду. К сожалению, он был абсолютно прав.
– Ладно, Вась, не выебывайся! Ты сам виноват, как и мы все здесь. Там, в палатах, – мужчина указал на здание центра, – трезвых берут. И документы помогают восстановить, и относятся неплохо. А ты, сука, пьяный, как и мы. Вот и не нужен никому.