Юлия Туезова – Ведьма, маг и мелкий шрифт (страница 10)

– Ты... ты читал это? – она недоверчиво прищурилась. – Но ведь Архимаги запретили этот сборник еще сто лет назад! Сказали, что там слишком много «деструктивного пессимизма и бытовой ереси».

– И «непозволительного сочувствия к темным сущностям», – Кассиан неожиданно для самого себя улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ. – Там есть продолжение этой фразы: «...ибо Мрак — это лишь отражение твоей собственной невысказанной боли, облеченной в форму чудовища».

Янина закончила фразу шепотом, слово в слово вместе с ним.

Наступила тишина, в которой слышно было только, как капли дождя разбиваются о магический барьер мага. Серафина в углу пещеры что-то яростно строчила в своем блокноте, а Леопольд что-то бурчал, прислонившись к стене, но эти двое сейчас казались лишь декорациями.

Янина смотрела на Кассиана и видела не ворчливое «Ископаемое», а человека, который, оказывается, прятался за своими рунами так же, как она пряталась за своими колючками. Ей стало неловко от того, что она только что почувствовала через кулон — волну его горького одиночества, которое было таким же глубоким, как её собственное желание спрятать все сокровища мира в один сундук.

– У тебя ужасный вкус на литературу, ведьма, – первым нарушил молчание Кассиан, возвращая на лицо привычную маску высокомерия. – Эта книга — мусор.

– Конечно, – хмыкнула Янина, поправляя мокрые волосы. – Полный мусор. Поэтому ты помнишь её наизусть через триста лет.

– Я просто обладаю феноменальной памятью, – отрезал он. – И это не повод думать, что у нас есть что-то общее.

– И в мыслях не было, Ваше Нуднейшество, – Янина демонстративно зевнула. – Я просто подумала, что если ты такой начитанный, то должен знать, что в той же главе советовали подкладывать еловые ветки под спину, чтобы не ныли кости.

– Я не нуждаюсь в советах из сомнительных источников, – буркнул Кассиан, но Янина заметила, как он незаметно придвинул к себе охапку сухой хвои.

Они сидели по разные стороны костра, разделенные пламенем и сотнями лет разного опыта. Но Мрак, шептавший снаружи, за стеной дождя, казался теперь чуть менее страшным. Ведь где-то там, под слоями пафоса и колючек, они оба знали одну и ту же правду.

Кулон на груди Янины медленно остывал, оставляя после себя приятное, почти домашнее тепло.

***

Дождь снаружи наконец перешел в унылое хлюпанье, но уютнее не стало. Единственным источником тепла оставался костер, который Янина умудрилась разжечь вопреки всем законам физики и недовольному сопению Кассиана. Однако настоящая пытка началась, когда сэр Леопольд, вылив воду из своих сапог и развесив плащ на сталагмите, решил, что наступило идеальное время для «поднятия боевого духа». Он извлек из-под доспехов помятый свиток и, приняв позу героического памятника самому себе, начал декламировать.

– И вышел рыцарь в поле на заре, сжимая меч, что чище серебра! – голос Леопольда раскатисто вибрировал под сводами, заставляя уши Янины сворачиваться в аккуратные трубочки. – Его доспех сиял в густом костре... тьфу, в густой заре... О, Рыцарь Пяти Добродетелей, не ведающий страха и добра!

– Подожди, – прервала его Янина, не в силах сдержать гримасу. – «Не ведающий добра»? Это что, баллада про маньяка-рецидивиста, который забыл помыть руки перед обедом? И как это — доспех сиял в заре, если он уже в поле на заре? У него там что, персональный осветитель за кустами прячется?

Леопольд на мгновение сбился, нахмурив свои идеально выщипанные брови, но тут же продолжил с удвоенным пафосом.

– Вы не понимаете метафор, госпожа Янина! Слушайте же финал! «Он встретил Мрак с улыбкой на устах, и тьма бежала, видя сей порыв! Его душа не знала слова "крах", пока в груди звучал любви призыв!»

Янина покосилась на Кассиана. Маг сидел, подперев голову рукой, и в его глазах читалась такая глубокая, экзистенциальная скорбь, что ей на секунду стало его жалко. Но только на секунду. Через ментальную связь от него прилетела короткая, как выстрел, мысль: «Убейте меня. Или его. Желательно обоих». Она не удержалась и послала ответный импульс, сдобренный изрядной порцией ехидства: «Ну что ты, Ископаемое, это же классика. Давай поможем мальчику с рифмой, а то у него ”призыв” с ”порывом” коррелирует как твои манеры с дружелюбием».

– И тьма бежала, в ужасе икая, – вслух подхватила Янина, глядя прямо в глаза опешившему рыцарю.

– Узрев, что рыцарь — личность непростая, – неожиданно низким, бархатистым голосом продолжил Кассиан, даже не меняя позы.

– Он пел так громко, уши затыкая! – добавила ведьма, едва не прыснув.

– Что Мрак скончался, ритма не зная... – закончил маг, и его губы дрогнули в подобии усмешки.

Леопольд замер со свитком в руках. Его лицо медленно приобретало оттенок спелой свеклы, а губы обиженно задрожали. Он посмотрел на Янину, затем на Кассиана, который внезапно оказался в пугающем единодушии с «этой рыжей разбойницей», и тяжело вздохнул. В его представлении героический поход должен был выглядеть иначе: дамы падают в обморок от его баллад, а мудрые маги одобрительно кивают, поглаживая бороды. Вместо этого он столкнулся с двумя циниками, которые превратили его шедевр в частушки для портовых кабаков.

– Вы... вы черствые люди! – пафосно воскресил он остатки достоинства. – Искусство — это свет, ведущий нас сквозь тьму, а вы... вы просто гасите его своими колкостями! Я ухожу спать. Мой Буцефал и то больше понимает в поэзии, чем вы оба вместе взятые!

Рыцарь демонстративно завернулся в свой сырой плащ, отвернулся к стене и через пару минут огласил пещеру храпом, который по мощности вполне мог соперничать с его декламацией. Серафина, до этого момента неистово записывающая каждое слово в свой блокнот, разочарованно вздохнула — конфликт исчерпал себя слишком быстро. Она подтянула одеяло и тоже вскоре затихла, оставив Янину и Кассиана наедине с догорающим костром.

– Наконец-то, – выдохнула Янина, подбрасывая в огонь очередную ветку. – Я думала, он начнет второй том про «Рыцаря Смирения и Чистых Портянок». Слушай, Ископаемое, а ты неплохо рифмуешь для человека, который провел триста лет в компании книжной пыли и собственных амбиций.

Кассиан медленно поднял взгляд. Огонь отражался в его зрачках, делая их похожими на два драгоценных сапфира, брошенных в костер. Его лицо в полумраке казалось еще более бледным, а резкие тени придавали ему вид древнего изваяния, которое случайно ожило и теперь мучительно соображает, зачем ему это нужно.

– В Академии нас учили, что магическое слово должно быть точным, – произнес он, и в его голосе больше не было той привычной колючей надменности. – Поэзия — это тоже своего рода формула. Если она фальшивая, она не работает. Леопольд... он фальшивит в каждой букве.

– Как и твои учебники? – Янина подтянула колени к подбородку, глядя на него сквозь дым. – Ты ведь поэтому читал те запрещенные легенды? Там, в «Серой Пади», всё было по-настоящему. Боль, страх, грязь... и никакой «золотой зари», только честное одиночество. Почему ты там был, Кассиан? Великий Гроуд, надежда человечества, любимец королей... и вдруг — подвалы с запрещенными свитками?

Маг молчал долго. Так долго, что Янина уже решила, что он снова включит режим «я — памятник, иди к лешему». Но кулон на её шее вдруг стал нестерпимо холодным. Это не был холод льда, это был холод пустого, огромного зала, где не слышно ничьих шагов, кроме собственных. Она почувствовала этот резонанс — тягучее, серое чувство заброшенности, которое Кассиан годами прятал под слоями синего бархата и сложных заклинаний.

– Академия — это не школа, – наконец сказал он, и его голос звучал так, будто он продирался сквозь вековые завалы памяти. – Это тюрьма для тех, кто слишком много может. Нас учили быть инструментами. Символами. Мы должны были сиять, как тот идиотский рыцарь из баллады, и никогда не показывать, что нам страшно или... скучно. Я читал те книги, потому что их авторы не боялись признаться, что магия — это не только дар, но и проклятие, которое отрезает тебя от мира живых людей.

Он посмотрел на свои руки, украшенные перстнями, которые сейчас казались ему тяжелыми кандалами.

– В тех текстах я находил подтверждение тому, что я не сумасшедший, – продолжал он, глядя в огонь. – Что чувствовать пустоту внутри, когда все вокруг поют о твоем величии — это нормально. Это был единственный способ не сойти с ума от тишины, когда за стенами библиотеки шумела жизнь, к которой мне не было доступа. Я был ископаемым еще тогда, Янина.

Янина почувствовала, как в её собственном горле встал комок. Она всегда считала себя изгоем, ведьмой с окраины, которую все боятся и презирают. Она гордилась своим одиночеством, считая его признаком силы и независимости. Но глядя на Кассиана, она вдруг поняла, что его одиночество было куда страшнее. Её мир был маленьким, но живым, полным леших, кикимор и честной болотной грязи. Его мир был бесконечным, стерильным и абсолютно мертвым.

Через кулон к ней пришла волна его удивления. Он почувствовал её сочувствие — не ту слащавую жалость, которую он привык презирать, а нечто мягкое, понимающее, словно кто-то теплым одеялом укрыл его замерзшую душу. Это было так непривычно, что маг невольно вздрогнул.

– Значит, мы с тобой два сапога пара, – тихо произнесла Янина, пытаясь разрядить обстановку привычным юмором. – Одно Ископаемое и одна Дикарка. Мир нас не понимает, поэтому мы решили его спасти, чтобы он и дальше мог нас не понимать. Логично, ничего не скажешь.