Юлия Сырых – Год во тьме (страница 1)
Юлия Сырых
Год во тьме
Пролог
Туман стелился по земле белесыми рваными лохмотьями, цепляясь за подолы плащей и скрывая корни вековых кипарисов. Ночь над кладбищем стояла зловещим тёмным стражем, охраняя тайны мёртвых. Было холодно и мерзко, воздух пах прелой листвой и сырой землёй.
Кучка людей, съёжившихся от ночного холода и собственного страха, пришли сюда, к ограде старинного деревенского кладбища, за которым в кромешной тьме угадывались призрачные очертания могильных плит. Собралось около тридцати человек, не больше. Они стояли, разделённые невидимыми баррикадами, как вся Франция после Первой революции. Одни были за начатые Наполеоном империалистические войны, другие – против, третьи жаждали реставрации монархии Бурбонов.
Сгрудившиеся крестьяне из соседних деревень с нетерпением ждали. Отблески горевших факелов выхватывали из тьмы их грубые, обветренные лица, полные ужаса. Они перешёптывались, передавая друг другу обрывки слухов, домыслов, искажённых до неузнаваемости: «Говорят, тот мальчишка в склепе с самой смертью ужинал каждую ночь», «Слышал я, дитя – теперь не просто дитя, в него вселился дьявол», «Заколдованный он призраком богатой дамы», «А она точно ведьма, мор рыбы и падёж скота – это всё она наслала», «Да в живых мальчишки уже и нет, умер он от ужаса, зря стоим».
Немного поодаль, с лицом, выражавшим скептическое презрение ко всей этой дремучей толпе, стоял мэр одной из деревень, мсье Ренар. Он был толст, одет в добротный, хоть и поношенный камзол. Ренар считал, что идеи Французской Революции должны захватить всю отсталую монархическую Европу, ибо это было для него единственно правильным.
Чиновник нисколько не был напуган, а пришёл сюда из чувства долга – зафиксировать факт жизни или смерти уже восьмилетнего Анри Поля и благополучно отправиться спать домой. Рядом с ним, опираясь на посох, стоял пожилой священник, отец Клеман. Лицо его было бледным и мрачным, пальцы его левой руки сжимали нательный крест так, что костяшки побелели. Он смотрел не на толпу, а поверх их голов вглубь кладбища, в сторону роскошного склепа-усыпальницы. Оттуда должен был появиться человек или же бес, с которым отец Клеман был готов сразиться и изгнать его из тела мальчика.
Бродяги ошивались здесь, привлечённые слухами о возможной наживе, что у юнца можно украсть золото в слитках и иные драгоценности, которые он возьмёт с собой из склепа. Было несколько любопытных дам и господ, приехавших из Парижа. Здесь, в отдалённом уголке Франции, им захотелось испытать острых ощущений, которыми не наполнена их скучная столичная жизнь.
И все они ждали, затаив дыхание, вглядываясь в беспросветную тьму за оградой. Близился рассвет. Скоро солнце своими лучами озарит деревья, рассеет туман. И тогда момент истины настанет для собравшихся здесь. Все как зачарованные смотрели на этот склеп.
Сквозь кромешную тьму он светил и блистал своим величием на фоне остальных бедных могил. Эта усыпальница, занимавшая непозволительно много места на скромном деревенском погосте, притягивала взгляды любопытных. Склеп был сложен из тёмного, отполированного до зеркального блеска гранита и белого мрамора, отсвечивающего мертвенным белым светом. Строение венчала каменная фигура плакальщицы с потухшим факелом в руке, замершая в вечном танце. Готические шпили, острые, как иглы, впивались в низкое ночное небо, а тяжёлая каменная дверь, украшенная барельефами с изображением сцен страшного суда, была наглухо закрыта. И вот скоро эта массивная дверь откроется, и оттуда выйдет крестьянский мальчик Анри, проведший год в заточении.
– Суеверия, – громко, чтобы слышали все, провозгласил мсье Ренар, поправляя воротник. – Мальчишка слишком мал и слаб, чтобы его хватило на год. Маленькие дети всегда боятся темноты даже, если в ней ничего нет. А там ничего и нет! Нет ни ангелов, ни демонов, ни сущностей, ни призраков. Даже бога нет! И мне всё равно, что вы мне ответите, святой отец! Своим прихожанам можете плести всё, что угодно. Законы Французской империи терпимы к вам, но убедить меня в том, что мальчишка жив – вам не под силу.
Из толпы крестьян донёсся сдавленный вздох. Женщина, закутанная в платок, перекрестилась, остальные также посмотрели на мсье Ренара с молчаливым презрением.
– Я ничего не буду отвечать душам заблудшим, мсье Ренар. Всему своё время, – спокойно и чётко произнёс отец Клеман, не отводя взгляда от склепа. – Я каждый день в течение года приходил сюда до начала молебна, относил Анри еду, воду и выносил нечистоты. Самого его я не видел, он никогда не выходил, выполняя завещание умершей, но я уверен, что мальчик жив. Больше мне ничего не нужно от вас.
Ренар фыркнул, но в его глазах мелькнула тень неуверенности. Он-то знал, он читал старые бумаги в мэрии, он знал эту историю от начала до конца. Начиная от визита дамы из Швейцарии сюда и заканчивая бесконечными отчётами о падеже скота, море рыбы, гниющем урожае пшеницы на полях, и о смертях. Множестве смертей жителей соседней деревни при странных обстоятельствах. Почувствовав, что отец Клеман ему нисколько не рад, мсье Ренар отправился вглубь толпы, в которой всё ещё не умолкали споры:
– История, – начал он, чувствуя, как на него обращаются взгляды, – да, что вы на самом деле знаете об этой истории? Ничего, кроме слухов, суеверий и домыслов вы не знаете. А всё почему? Потому что вас ещё не коснулось просвещение так, как оно коснулось выдающихся деятелей Франции. История эта старая, её долго рассказывать.
– Говорят, что она ведьмой была, а стала призраком, – сказал мужчина из толпы.
– Суеверия и только! – парировал Ренар. – Каприз избалованной вниманием богатой дамочки, не знавшей забот при жизни и решившей развлечь себя после смерти, составив это безумное завещание.
– И что же там было в том завещании? – спросила женщина в платке.
– Как же вы недалеки! Смотрите на суть вещей поверхностно! Начинать надо не с завещания. Я начну с самого главного…
Глава 1. Сен-Жермен
Деревушка Сен-Жермен дремала в объятиях предгорий, зарывшись в склоны, поросшие вечнозелёными соснами и вековыми дубами. Сизый туман, пропитанный резкими ароматами хвои и сырой земли, спускался с вершин гор, окутывая деревню словно огромным пуховым покрывалом. Сен-Жермен – одинокая деревушка у подножия Юрских гор, затерянная у швейцарской границы. Там время текло медленно, а новости из столицы доходили искажёнными и запоздалыми. Поэтому здесь не обращали внимания на шум мирской, а жили своей привычной провинциальной жизнью в маленьких домиках, выпасая стада коров и баранов, собирая урожаи пшеницы и бобов с полей, и посещая в церковь по воскресеньям.
Земля у гор не баловала щедростью, сбитая и каменистая, каждый клочок плодородной почвы приходилось отвоёвывать жителям у леса и скал. Поля, похожие на лоскутное одеяло, цеплялись за склоны, разделённые низкими каменными стенками, сложенными поколениями таких же, как и они, упрямых и молчаливых людей. Весной они желтели горчицей, летом зеленели виноградной лозой, а осенью увядали в багрянце и золоте, готовясь к долгой, суровой зиме. Природа была не матерью, а строгой хозяйкой, требующей бесконечного упорного труда и смирения.
Дома, слепленные из грубого серого камня, казались естественным продолжением гор. Они жались друг к другу так, что свободного места между ними почти не было. Их низкие, покатые соломенные крыши готовы выдержать огромные массы снегов. Крошечные оконца, больше похожие на бойницы, застеклённые мутным стеклом, сквозь которое едва проникали лучи солнечного света. Узкие улочки, никогда не знавшие гравия, весной и осенью превращались в липкое серое месиво, в котором вязли ноги и тележные колёса.
Люди здесь были бедны, угрюмы, молчаливы, но сильны. Их грубые руки в мозолях и морщинах знали только работу: хватку плуга, тяжесть топора, шершавость верёвки, трение сохи. Лица жителей, обожжённые ветром и солнцем, были в пятнах и морщинах, в их глазах читалась вечная усталость, смешанная с глухой невысказанной тоской. Они вставали с петухами и ложились после захода солнца, экономя каждую лучину. Их бедный крохотный мир был им знаком и понятен: свой домик, своя земля, свой скот. Чужая беда волновала их мало, чужая радость вызывала тихое раздражение.
Единственной отрадой для них была небольшая, вытоптанная площадь с колодцем-журавлём. Здесь по утрам собирались женщины с вёдрами, не столько за водой, сколько за последними скудными сплетнями, которых так не хватало в их пресной жизни. Здесь же, на закате, старики, покуривая трубки, молча созерцали угасающий день, а дети игрались и забавлялись в пыли, догоняя и избивая друг друга.
На окраине деревни ютилась маленькая церквушка имени Святой Девы Марии. Отец Клеман, её настоятель, был таким же бедным и простым, как и его паства. Он не читал Вольтера и не спорил о предопределении. Священник знал, что голодный желудок – плохой советчик для души, а отчаяние – грех, которого следует избегать. Он утешал пришедших на мессу простыми словами о надежде и прощении и с опаской относился к любым новшествам, чуя в них смуту и раздор. Лучше плохо, но по-старому и понятно, чем хорошее, но неизвестное.
Эту деревню с её жителями возглавлял мсье Дюбуа, прево от короля и главный богач этих земель. Его каменный двухэтажный дом с черепичной крышей и дорогими чистыми стёклами в окнах казался настоящим дворцом, по сравнению с домишками обывателей. Он важничал, носил камзол с потускневшим серебряным шитьём и, главное, выписывал газету из Лиона. Он мнил себя просвещённым человеком, сыном нового века и с откровенным презрением взирал на деревенских болванов, которых считал немногим разумнее своей скотины. Чиновник жаждал не уважения, не денег и власти, а билет в большую яркую жизнь, о которой он только читал и мечтал.