Юлия Соболь – Архитектура души (страница 9)

— Я пойду спать, — сказала она, и голос прозвучал чужим, плоским. — Что-то устала. Сложный проект.

— Да, хорошо, — он не обернулся, лишь прибавил громкость. — Я серию досмотрю и тоже.

Ничего больше. Ни «что за проект?», ни «как ты?». Ни прикосновения. Тишина их диалога была страшнее любой ссоры. В этой тишине окончательно умерла последняя, слабая надежда, что в их браке еще можно что-то найти, откопать, отмыть от пыли равнодушия.

В спальне было темно и тихо. Аливия легла, но сон не приходил. Тело было тяжелым и напряженным одновременно. Эйфория окончательно испарилась, оставив после себя

горький, тревожный осадок. На душе разлилась тоска — особенная, взрослая тоска по чему-то утраченному так давно, что уже и не вспомнить, когда именно.

Она стала прокручивать в голове монтаж своей жизни. Кадры с Алексеем: молодые, смеющиеся, потом — усталые, молчащие за ужином, спорящие из-за детей. Любовь не умерла громко. Она испарилась. По капле, по году, по невысказанной просьбе и неуслышанному ответу.

А потом кадры с Ильей. Взгляд на собрании. Касание рук. Сегодняшний класс. Его слова: «В этом мы с вами похожи». Этот взгляд — голый, беззащитный, полный такого немого вопроса… И это почти-поцелуй. Что, если?..

И тут же, как по команде, в памяти всплыл тот шёпот на собрании. Те две женщины сзади. «Мужик видный.. Может, просто не срослось. А может, наоборот, слишком хорошо срослось... Такие долго на одном месте не задерживаются...»

А что, если это правда? Что, если он — опытный охотник, а школа — его излюбленные угодья? Красивый, видный учитель — идеальная приманка для уставших от невнимания матерей. Почему он ушёл из прошлой школы? Может, не скандал, но... осадочек? Сплетни? Косые взгляды?

От этих мыслей её бросило в жар, а потом резко пробрал ледяной пот. Она представила его — таким же вдумчивым, с тем же горящим взглядом — объясняющим что-то у доски другой женщине. Той блондинке с собрания, что так громко смеялась. Или кому-то ещё. И почувствовала не ревность, а унизительный, тошнотворный стыд. Она была не уникальной. Она была — одной из. Очередной глупой, влюбчивой мамашей, которой польстило внимание молодого красавца.

-Боже, — прошептала она в темноту, и голос сорвался. — Как я могла? Как я могла так легко, так глупо… У меня семья. Дети. Я готова была всем рисковать ради… ради чего? Ради фантазии?

Паника, острая и слепая, сжала горло. Рука сама, будто помимо ее воли, потянулась к телефону на тумбочке. Экран осветил ее перекошенное от ужаса лицо в темноте. Она не думала. Она действовала на чистом, отравляющем адреналине. Большие пальцы затряслись, набирая сообщение. Было почти двенадцать ночи.

Аливия: "Как вы могли меня в это втянуть?"

Сообщение улетело. Сердце заколотилось с такой силой, что ей показалось, его стук слышно на весь дом. Она уставилась на экран, в ужасе от содеянного, но уже не могла остановиться.

Пришло уведомление: «Илья печатает…». Еще сильнейший удар страха и любопытства.

Илья: "Доброй ночи, Аливия. Вы о чем?"

Его спокойный, вежливый тон будто подлил масла в огонь ее истерики. Пальцы запорхали по клавиатуре с новой яростью.

Аливия: "Почему вы ушли с прошлой школы? Вы там тоже так «похожи» были с кем-то из мам? Что-то пошло не так?"

Она отправила и зажмурилась, словно ожидая удара. Ответ пришел не сразу. Три точки мигали мучительно долго.

Илья: "Аливия. Вы действительно так думаете?"

Пауза. Еще три точки.

Илья: "Да, я выгляжу нестандартно для этой роли преподавателя. Но я никогда не переступал черту профессиональной этики. Никогда. Я понимаю, вам сложно поверить. Мы почти не знакомы."

Пауза. Сердце Аливии замерло. Она уже почти ощущала его холод, его отторжение. Но пришло еще одно сообщение.

Илья: "Но после сегодняшнего дня я понял одну вещь. Между нами есть что-то… общее. Что-то, чего я не искал и не ждал. Простите, если чем-то напугал вас или дал повод для таких мыслей."

Она перечитала эти строки раз пять. В них не было ни злости, ни оправданий. Была… усталость? Честность. Та самая честность, в которой она только что усомнилась с такой жестокостью. И теперь эта честность жгла ее изнутри сильнее любой лжи.

В этот момент за стеной послышались шаги. Глухие, тяжелые — шаги Алексея. Паника, теперь уже бытовая, животная, охватила ее. Она резко выключила телефон и сунула его под подушку, замирая с широко открытыми глазами в темноте.

Дверь открылась, в комнату вошел муж. Лег рядом.

— Ты еще не спишь? — пробормотал он, уже наполовину в забытьи.

— Я… уже засыпаю, — выдавила она, делая голос сонным и густым. Он что-то невнятно пробормотал в ответ и через минуту захрапел.

Аливия лежала неподвижно. Под подушкой телефон был немым укором. Теперь, когда первая волна паники схлынула, накатило другое, не менее страшное чувство — сокрушительное раскаяние.

Она представила его, читающего ее дикие, оскорбительные обвинения. Этого мужчину, который говорил о «похожести» и «общем». Который сегодня признался в чем-то сокровенном, а в ответ получил плевок подозрений. Что, если это все была правда? Что, если он — именно тот, кем казался? Цельный, честный, одинокий? Тогда она только что оттолкнула единственного человека за последние годы, который посмотрел на нее честно. Не как на образ «жены и матери», а как на женщину. Аливию.

От этой мысли на глаза навернулись горячие, беспомощные слезы. Она сглотнула комок в горле, боясь пошевелиться, чтобы не разрыдаться. Внутри все горело от стыда и тоски. Она испортила все. Тот хрупкий, едва зародившийся мостик, который мог

вести куда-то в светлое, страшное, живое будущее, она сама, своими руками, облила грязью и разломала.

Возможно, это и к лучшему. Возможно, так и должно было случиться — чтобы остановить ее на краю пропасти. Но от этой «спасительной» мысли не становилось легче. Становилось только пусто. Холодно и грустно, как в этой огромной темной кровати рядом с храпящим чужим человеком.

Она повернулась на бок, прижавшись лбом к прохладной подушке, и позволила слезам молча скатываться. Снаружи был сон семьи, которую она почти предала. Внутри — тихий вой по тому, что она, возможно, только что навсегда потеряла, даже толком не получив. И черный экран телефона под подушкой, хранящий последние слова, которые могли стать концом. Или, страшно подумать, — началом чего-то совсем другого. Но проверить это теперь она не решалась до дрожи.

Глава 7. Предел прочности.

Утро после тяжелой ночи было похоже на похмелье души. Аливия проснулась с тяжелой, свинцовой головой и опухшими от слез веками. Алексей, как обычно, растворился в утренней темноте, не оставив следов своего присутствия, кроме немытой чашки в раковине. Его равнодушие, обычно раздражающее, сегодня было благодатью. Он не увидел ее лица — лица женщины, которая впервые за долгие годы сделала что-то тайное для себя, а теперь ужасалась содеянному.

Работа была невозможна. Она села перед ноутбуком, и экран с полуготовым сайтом ювелирной мастерской стал насмешкой.

«Вечная история в камне». Какая история? Ее собственная история в этот момент была жалким черновиком, испещренным гневными пометками и кляксами стыда. Она уставилась на строку кода, но вместо тегов и атрибутов видела его последнее сообщение:

«Простите, если чем-то напугал вас...»

Слово «напугал» вонзилось в мозг, как заноза. Он — напугал ее? Нет. Она напугала сама себя. Своей готовностью, своей глупостью, этой дикой, первобытной надеждой, которая проснулась где-то в глубине, под толстым слоем бытовой шерсти.

От внезапной, бессильной злости она резко толкнула ноутбук. Он съехал по столу с тихим, унизительным скрежетом.

Аливия вжалась в спинку кресла, заломила руки над головой, зажмурилась. Темнота под веками была единственным убежищем.

«Стоп. Просто остановись, - приказала она себе мысленно, пытаясь вдохнуть ровно. — Ничего не случилось. Абсолютно ничего. Нет поцелуя. Нет признания. Есть только твои же дурацкие фантазии и одна нелепая паническая атака в полночь. Все. Точка. Значит, можно все отмотать назад. Все уляжется. Забудется. Просто — никаких контактов. Если понадобится что-то в комитете — делегирую Марине или Свете. И точка».

Этот внутренний монолог звучал решительно, почти воинственно. Она вытерла лицо, встала. Ей нужно было движение. Физическая боль, усталость мышц — что угодно, лишь бы заглушить эту душевную хандру. Проект мог подождать.

———

Дорога в спортзал была не поездкой, а актом агрессии. Она давила на газ, впиваясь пальцами в руль, мысленно посылая в ад всех, кто ехал недостаточно быстро, недостаточно решительно. Ее машина ревела, как раненая зверюга, вымещая на асфальте всю ее накопленную ярость - на себя, на Алексея, на эту невыносимую неопределенность. И когда на светофоре она чуть не впечаталась в бампер медленно трогавшейся иномарки, чаша терпения переполнилась.

-Ну конечно! Еще один! — прошипела она, выскакивая из машины, готовая к скандалу. Из иномарки вышел молодой парень — подтянутый, с открытой улыбкой, в дорогой спортивной форме.

Типичный «красавчик выходного дня». Ее это выбесило еще больше.

— Простите, я замешкался, — заговорил он без тени агрессии. — Телефон отвлек...

Его вежливость обезоружила. Не дала даже выплеснуть накопившуюся злость.