Юлия Соболь – Архитектура души (страница 5)

Совсем.

Она стояла у окна, в нескольких метрах от его стола, и до неё вдруг дошло: она осталась одна. С ним.

В классе было тихо. Так тихо, что слышно было, как гудит лампа над доской. Он стоял возле стола, перебирая какие-то бумаги, и, кажется, тоже не заметил, что все разошлись. Или заметил, но не подавал вида.

Аливия замерла.

Ноги сами, будто против воли, сделали несколько шагов к столу. Медленно, неуверенно. Она чувствовала себя немного глупо.

Но остановиться не могла.

Он поднял голову. И что-то в его взгляде изменилось — неуловимо, но она заметила.

— Аливия Сергеевна, — сказал он. Голос звучал ровно, но в нём появилась какая-то новая интонация. — Вы уже расписались?

— Нет, — ответила она. И сама удивилась своему голосу — спокойному, будто ничего не происходит. — Заболталась с Мариной.

Она подошла к столу. Ближе, чем нужно. Он не отодвинулся.

Метр. Потом полметра. Совсем близко. Теперь между ними был только угол стола.

Она наклонилась, протянула руку к ручке. В тот же миг его рука двинулась, чтобы поправить бумагу. Их пальцы столкнулись. Не мимолетно, а ощутимо. Контакт был сухим, жарким, словно током низкого напряжения.

Она вздрогнула и подняла глаза, как-будто хотела что-то сказать, может извиниться, но промолчала. Он уже смотрел на нее. Взгляд его был темным, глубоким, без единой улыбки. Очки немного скрывали выражение, но не могли скрыть интенсивность. В этих карих глазах она прочла все: и осознание этого касания, и понимание, что она тоже его почувствовала, и тот же самый вопрос, что висел в воздухе с самого начала. Они стояли так, в тишине опустевшего класса, всего пару секунд. Но этих секунд хватило, чтобы стереть все условности. Он видел ее растерянность, ее румянец, ее приоткрытые от легкой одышки губы. И он не отводил взгляда, будто изучая редкое явление.

Аливия первая не выдержала. Направила руку, нацарапала неразборчивую подпись.

— Спасибо, всего доброго, — прошептала она, не глядя, и заторопилась к выходу.

-Доброго вечера, - сказал он медленно, и в этой фразе чувствовалась какая-то недосказанность.

Уже в коридоре, у самой двери, она не удержалась и обернулась. Он стоял у стола, собирая бумаги, и в это время он тоже повернул голову в ее сторону. Посмотрел. Не украдкой. Прямо. Пристально. Так, как смотрел на ту самую сложную задачу перед началом урока. Только теперь этой «задачей» была она.

Дорога домой прошла в каком-то сюрреалистичном вакууме. Она не слышала музыки в машине, не замечала светофоров. Все ее существо было заполнено одним — жгучим воспоминанием о том касании и о том последнем взгляде. Внизу живота стоял тяжелый, сладкий комок возбуждения, а на плечах лежал ледяной груз стыда. Она только что, наяву, прожила сцену из тех самых романов, в существование которых уверяла подругу. И это было в тысячу раз сильнее.

Дома царила тишина. Алексея ещё не было дома. Дети в своих комнатах. Аливия прошла в спальню, включила свет и подошла к зеркалу.

Женщина в отражении была ей знакома. И чужа одновременно. Глаза блестели лихорадочным блеском, губы были припухшими, будто от поцелуев, которых не было. Она подняла руку и медленно провела пальцами по тому месту, где коснулся он. Кожа все еще горела, передавая воспоминание прямо в мозг.

Она не вернулась домой вдохновленной или умиротворенной. Она вернулась расколотой надвое. Одна ее половина — мать, жена, ответственный взрослый — в ужасе заламывала руки. Другая половина — та самая, что грезила Италией и незнакомцем в закате, — молча смотрела на нее из глубины зеркала с

одним-единственным, пугающим в своей ясности вопросом:

«И что теперь ты будешь делать?»

Глава 4. Эхо на кончиках пальцев.

Утро пришло к Аливии не с первыми лучами, а с тяжестью в висках и туманной ватой в глазах. Сон не освежил, а лишь законсервировал вчерашнее возбуждение, превратив его в глухую, назойливую усталость. «Нервное истощение, — поставила себе мысленный диагноз Аливия. — От избытка несуществующих эмоций».

Она умылась ледяной водой, пытаясь стряхнуть оцепенение. В доме зашумели дети — слаженный механизм утренних сборов, который она когда-то отладила до автоматизма. Сегодня все шло как по маслу: без опозданий, без забытых учебников.

Кирилл, высокий и чуть угловатый, молча намазывал бутерброд, его мысли уже были в школе, возможно, на предстоящей математике.

Натали, с бантами, которые она сама, с серьезным видом, пыталась завязать ровнее. Аливия помогала, поправляя прядь, и ловила в зеркале свое отражение - женщину с тенью под глазами, но с необъяснимо живым, тревожным блеском в них.

-Мама, ты сегодня красивая, - неожиданно сказала Натали, рассматривая ее.

-Спасибо, солнышко, - улыбнулась Аливия, и улыбка далась с трудом. — Это ты у меня красивая.

Она проводила их до двери, и тишина, воцарившаяся в доме, обрушилась на нее с неожиданной весомостью.

Только тогда она заметила: машины Алексея нет в гараже. Притихший коттедж был полностью ее владением.

Она села за кухонный стол, взяла телефон.

«Ты уже уехал? »

Сообщение повисло в цифровой пустоте, не требуя и не получая мгновенного ответа. Это привычное, годами выработанное равнодушие. Алексей растворялся в своих проектах так же легко, как в утреннем тумане.

Она положила лоб на прохладную столешницу, закрыла глаза. Тяжесть накатывала волной. Нужен был шок, встряска, ледяной душ.

Под струями контрастного душа тело вздрагивало, но сознание упрямо плыло по своему руслу. Сквозь шум воды пробивался образ. Не смутный, а четкий, как фотография: его рука, его пальцы, легкое, обжигающее касание. Нежные мурашки пробежали по коже, несмотря на горячую воду. Она позволила себе эту слабость — на несколько секунд полностью погрузиться в воспоминание.

Оно было сладким, тревожным и абсолютно ее.

Вибрирующий звук смс разрезал момент, как нож.

«Опять, - с раздражением подумала Аливия. — Совсем нельзя помечтать».

Она вытерла руку и глянула на экран.

«Да, сегодня раньше. Новый проект, дедлайн.»

Коротко. Без подробностей. Без «как твое утро?». Она дернула плечом, переключила воду на ледяную и вжалась в холодные струи, смывая с себя и остатки фантазий, и горький привкус бытового одиночества.

Работа стала спасительным якорем. Сайт, слоганы, логика. Здесь царил порядок, который она контролировала. Но даже сквозь концентрацию пробивалось легкое, назойливое ожидание - глупое, детское ожидание звонка или сообщения, которое, она знала, не придет.

Днем дом наполнился детскими голосами. За обедом с Наташей говорили о школе, о двойках одноклассника.

- Жалко его, - сказала Натали, размазывая пюре по тарелке.

- Если жалость деятельная, это уже сочувствие, - мягко поправила ее Аливия. — Ты же щелкаешь эти темы как орешки. Могла бы на перемене подойти, предложить помочь

разобраться. Иногда человеку нужна не готовая формула, а просто уверенность, что он не один».

Девочка задумалась.

-Ты думаешь, он не обидится? Что я выскочка?

-Подойди без пафоса. Скажи: «Я сама тут не с первого раза поняла, хочешь, покажу, как я запомнила?». Это дружеская рука, а не снисхождение.

Натали кивнула, и в ее глазах зажегся огонек решимости. Аливия поймала себя на мысли, что говорит с дочерью теми же интонациями, какими говорил Илья о поддержке учеников. Эта параллель была странной и волнующей.

Когда присоединился Кирилл, разговор невольно свернул на учителей. Сердце Аливии сделало тихую, предательскую кульбитку.

— Ну как, новый классный? Не съедает заживо? — спросила она как можно небрежнее, отрезая себе кусок хлеба.

Лицо Кирилла озарилось неподдельным энтузиазмом.

— Да он крутой! Объясняет так, будто не формулу вдалбливает, а собирает пазл у тебя в голове. Я вчера с той задачей подошел, помнишь? Он не стал решать за меня. Задавал вопросы: «А что тут дано?А что нужно найти? А как эти вещи могут быть связаны?». И в какой-то момент у меня прям щелчок в мозгу случился! Сам все дорешал. Теперь эту тему хоть ночью разбуди — объясню.

Аливия слушала, и в ее душе происходило странное смешение чувств.

Радость за сына, нашедшего наконец понимающего наставника. Острая, щемящая боль — потому что в глазах Кирилла, когда он говорил об Илье, светилось то самое уважение и тепло, которых он всегда ждал от отца и не получал. И тревога. Глупая, иррациональная тревога женщины, которая понимает: объект ее тайного, запретного интереса оказался еще и прекрасным человеком. А идеалы, как известно, самое опасное, что может случиться с грешными мыслями.

-Значит, математика перестала быть врагом? — выдавила она улыбку.

-Пока перемирие, - усмехнулся Кирилл. - Но он сказал, что главное - не бояться ошибаться. Что ошибка — это не тупик, а просто указатель: «Ищи другой путь». Никто так раньше не говорил.

В этих словах Аливия услышала эхо его вчерашней речи на собрании. Он не просто произносил красивые фразы родителям. Он жил этим. Это осознание было и восхитительным, и пугающим.