Юлия Щербинина – Несущие Свет (страница 41)

То, что простое обмывание тела можно совершить только стоя, поливая себя тёплой водой, полученной путём собственноручного смешивания горячей и холодной, он ещё с горем пополам мог принять. Но настойчивое предложение Фёдоровича «попариться» отверг наотрез.

Штаны и рубашка Фёдоровича оказались ему в пору. Старые вещи были изорваны светскими приятелями, вымазаны сажей, в которой он спал, и сожжены в печи. Теперь последний представитель знатного рода Волхонских мог слиться с толпой крепостных душ, отличаясь внешне только модной причёской с бакенбардами и гордой осанкой. Наверное, скоро от благородных манер не останется следа. Глядевший из зеркала мужик с глазами уставшего мужчины опустит плечи, засучит рукава и отправится на поля, выращивать себе пищу для выживания.

Пусть и была уже глубокая ночь, на чаепитие собралась вся семья Фёдоровича – его сын Влад с женой, внуки Соня и Толик, и он сам. За квадратным столом Руслану было отведено одно из самых обычных мест, – хотя все места здесь были одинаковы – и сидел он один, чему был несказанно рад.

Жена Влада, женщина самой обычнейшей внешности, пыталась реагировать на него равнодушно, но любопытство брало верх, и она не сразу ловила себя на том, что из раза в раз смотрит на Руслана.

Соня тоже смотрела и не скрывала своего интереса, но стоило ему взглянуть на неё, как девушка краснела и спешно утыкалась в кружку. Так же держал себя и её прыщавый братец, только вместо смущения Руслан распознавал в нём юношескую неприязнь, истинные причины которой не были известны ему самому. «Я ненавижу этого человека, потому что слышал, что он тот ещё урод».

На Влада старался не глядеть. Уж больно этот тип был угрюм и набычен. Будто ожидал от временного гостя каких-то неожиданных действий, и готовился героически их предотвратить.

Полное молчание нарушал один только Фёдорович. То просил сына или невестку что-либо передать ему, то вдруг восклицал что-то типа: «А вкусные Сонька пироги настряпала!», и «Да не горбаться ты, Толик! Осанку испортишь». Остальные не вымолвили и слова.

Когда чай был выпит, а Руслан покончил с ужином, – пока ему не предложили, он хладнокровно терпел адский голод – старик развернулся, положил локоть на стол и со всей готовностью обратился к Руслану:

– Что ж ты дальше делать будешь? Как я понял, остаться здесь в независимости тебе не дадут.

Все тут же навострили уши и зашевелились в беспорядочных действиях. Как и Руслан, ждали этот разговор всё ночное чаепитие.

– Уйду куда-нибудь.

– Куда?

– Не знаю. Разберусь по ходу.

Фёдорович опустил голову и задумался.

– Просто выжить одному, где-то за пределами губернии… – стал рассуждать он вслух, не уместив мыслей в голове. – В другие края соваться… Такая репутация…

– Я никого не убивал и не грабил, и доказывать это никому не собираюсь.

– Да прошу я тебя, что ли? Всем же сразу ясно стало, что против тебя козни строят. Нашим, я имею в виду, крестьянским. А вот что устроила толпа твоих дружных товарищей во фраках и корсетах! Никто ни в чём не разобрался, никто просто не сел и не подумал. Кто-то что-то увидел, понял в меру своей испорченности, а все и подхватили, вместо того, чтобы мозгами пошевелить. А как они на этого сопляка в мундире пялились! Надменность от него так и прёт. Смотрите на меня, какой я весь из себя благородный и милостивый. Я бы такому уже давно в рожу плюнул. Ан нет – ваши все ботинки слюнями окатили, глаза повыкатывали и только и мечтают князешке этому прислужить. А до того, что невиновному человеку жизнь хотят поломать, дела нет! Вот что значит – не народ, а безмозглое стадо!

Фёдорович вдруг нервно плюнул и, сгорбившись, уткнулся взглядом себе в ноги.

Озадаченность чужими проблемами так плавно перетекла в раздражительную возбудимость, что Руслан почувствовал себя виноватым в чём-то. Хотя другие, похоже, привыкли к перепадам настроения старика. Пока они с невозмутимым видом молчали, он так и сидел в том же положении, не то размышляя над чем-то, не то впав в уныние.

– Мы не поклоняемся божественным демонам с тех пор, как они разделили людей на сословия, – скромно, но с убеждением пояснила Соня, пряча ото всех глаза.

– Ну да, – одобрительно, и в то же время удручённо сказал Фёдорович. – Этим они и положили начало классовой вражде, но люди все равны, во фраках они или в рубахах, самогон пьют или это ваше бренди. А о том, кто из них благородных кровей, ещё поспорить можно. И всё-таки, Владик задал тебе важный вопрос – поддержит ли тебя хоть кто-нибудь?

Руслан задумался.

– У меня есть друзья, – заговорил наконец, хоть так и не нашёл точного ответа. Просто пора было уже что-то сказать. – Нет… скорее, один друг. Барон Гайдаров.

Всё-таки Вера не вписывается в его мизерный круг друзей. Вообще ни в какой не вписывается. Друзья? Партнёры? Неудавшиеся любовники? Уже ближе к истине, но всё равно не то. Она вряд ли сможет как-то ему помочь, а он никогда её и не попросит.

– А, тот самый? Видал его, – задумчиво проговорил Фёдорович. – Он может что-нибудь сделать для тебя?

Руслан поколебался с ответом.

– Возможно. – Но потом решил взять себя в руки и показать крестьянам, что не такой уж он беспомощный и никому не нужный. – Может! Степан Аркадьевич настоящий друг. Мы столько вместе прошли…

«Пьянок», – едва не сорвалось с уст. Вовремя умолк и даже сумел произвести эффект этой паузой. Озадаченность Фёдоровича сменилась одобрительным уважением, а Соня едва заметно улыбнулась.

– Держись его, если ты уверен в вашей дружбе.

– Уверен. Мы что-нибудь придумаем, – бодро провозгласил Руслан, приняв позу полной готовности.

И тут в их душевный разговор встрял Влад:

– Ну что, всё? Мы всё порешали? Отлично. В гостях хорошо, а честь надо знать.

Руслан понял, что терпеть больше не намерен.

– Да! Благодарю!

Хлопнул ладонью по столу, встал и направился к выходу.

– А ты ничего не забыл? – бросил ему вслед Влад.

– Ты чего, Владик? – спросила с опаской жена, но тот и ухом не повёл. Сидел, положив локоть на стол, поддавшись вперёд и вызывающе глядя на Руслана. Так обычно смотрят, когда хотят прилюдно унизить.

Влад отвернулся и обеими руками взял кружку с остатками чая.

– Не, вали, конечно. Просто обидно, – сказал он неторопливо и сделал глоток. – Мы тебя, понимаешь, из грязи вытащили, выходили, вымыли, накормили, одежду хорошую дали. Рисковали, между прочим, да и спать, знаешь, уже охота, всё-таки вставать ни свет ни заря. А в ответ: «Благодарю, идите нахрен». Ну, дело твоё. Дверь для тебя всегда открыта – на выход.

Фёдорович попытался пристыдить сына какими-то упрёками, невестка поддержала старика, а Соня украдкой поглядывала на Руслана извиняющимися глазами. Один только Толик отстаивал позицию Влада неустрашимым видом, но помалкивал.

Руслан смотрел на своих бывших крестьян, простолюдин, коих ещё недавно и за людей-то не считал. И вот, озабоченный его положением Фёдорович – которого он ни за что чуть не сиганул хлыстом – даёт ему приют и требует простого человеческого уважения к нему от других.

Чем дальше шёл Руслан по своему пути, тем сильнее изнутри его разрывали противоречивые чувства.

Все вмиг умолкли и с удивлением уставились на него, стоило ему заговорить.

– Да, я знаю, что вёл себя как скотина. И сегодня, и вообще по жизни… особенно с вами. И… – замялся, не зная, как озвучить то, что на душе и в мыслях. – Честно говоря, не ожидал получить помощь от вас, от людей, которые… оказались умнее меня.

Вспомнилось его поведение и все слова, что сыпались из него, пока он бился в похмельной агонии, и то, как выхаживали его эти люди.

– Твою мать! – прорычал Руслан, треснув себя по лбу, и семейство подпрыгнуло на стульях. Он круто развернулся и заметался туда-сюда.

Иногда выразить другим раскаяние и благодарность так же сложно, как признаться себе в том, что вся прожитая жизнь была пустым существованием паразита. Признаться в этом и сохранить самодостоинство. Каким тогда надо быть человеком? Непроизвольно он начнёт задаваться вопросом о том, что теперь он может сделать для того, чтобы на смертном одре не проклясть день своего появления на свет. Будет непрерывно искать ответ, делать бессмысленные попытки и ещё больше упиваться своим ничтожеством…

Руслан долго сидел на кровати, уткнувшись лбом в сжатые кулаки. Глухими отголосками в повинной голове прозвучал тихий, полный чуждой ему жалости голос Сони:

– Руслан Романович?

– Оставь, оставь, – тихо, с улыбкой в голосе сказал Фёдорович. – Пускай происходит.

Происходит что? Наверняка над этим вопросом задумался не только разбитый Руслан.

Воспоминания о прошлом… Самоуничтожение… Смирение… Осмысливание… Прощание… Смерть… Перерождение…

Перерождение. Вот так просто – взять и переродиться на предзакате бессмысленного существования, чтобы начать новую, пусть и недолгую, но не лишённую смысла и цели жизнь. А ведь и в правду просто. Надо только решиться на это и сделать первый шаг.

Фёдорович и его родные наблюдали за тем, как ложатся на колени руки и поднимаются просветлённые, незнакомые им глаза.

– Для меня весь мир перевернулся. С недавних пор я начал смотреть на него совсем другим взглядом и не понимал, что происходит вокруг, что вдруг изменилось. Почему те, кто всю жизнь были для меня элитой общества, становятся мне противны, а те, кого я презирал и не принимал за людей, внезапно предстают совершенно в ином свете… А потом понял, что изменился я сам. День изо дня, слой за слоем я откапывал себя настоящего и теперь могу с уверенностью сказать… Гонение за славой и пафосное возвышение себя над другими – всё это дешёвка, пошлость и маски, что прикрывают пустые черепа. У них нет лиц, а в глазницах кишат опарыши… Скоро от их падших душ останутся лишь осколки, а тела, потребностями которых они озабочены, просто сгниют в земле.