Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 39)
«Народная воля», также стремившаяся заручиться помощью общества, на страницах своих изданий описывала его крайне противоречиво. Ее публицисты то заявляли о всеобщей поддержке действий партии, то гневно писали об общем «предательстве». В целом подход партии схож с подходом правительства: преследуя собственные цели, и та и другая сторона мало обращали внимания на действительную реакцию общества и то, каким образом его представители видели свое участие в происходящем. Игнорируя различные варианты самоопи-сания общества, предлагавшиеся на страницах газет публицистами, правительство и «Народная воля» создавали его портреты, далекие от реальности.
Пользуясь метафорами «болезни» и «почвы», журналисты легальных изданий ставили вопрос о вине и ответственности русского общества за революционный террор иначе, чем ставили его остальные участники создания информационного поля. Признавая связь между возникновением терроризма и «болезненным» состоянием общества, они писали о причинах «апатии» и о способах борьбы с покушениями в соответствии с политическим направлением того или иного издания. Важно подчеркнуть, что и либералы и «охранители» использовали вопрос о борьбе с терроризмом как повод еще раз обратиться к обсуждению возможных путей развития страны. Логика тех и других в итоге приводила к тому, что победа над террором ставилась в зависимость исключительно от действий правительства: пойдет ли оно на уступки либералам или внемлет призывам «охранителей».
Сложившееся в 1879–1881 годах вокруг проблемы терроризма информационное поле и сегодня поражает своим масштабом, многоликостью, противоречивостью. Избранный мной метод его анализа, ориентированный на членение информационного континуума на отдельные потоки в зависимости от субъектов, их порождавших, неизбежно навязывает этому полю несвойственную ему логику. Хотя в тексте обозначены основные точки пересечения информационных потоков и показано взаимовлияние различных источников информации, он рассказывает одновременно слишком много и слишком мало. Едва ли хоть один представитель общества был знаком со всеми существовавшими точками зрения на происходящее или постоянно соприкасался со всеми источниками информации. В то же время таким образом невозможно оценить, из какого именно «сопряжения» информации складывалось представление о терроре. Действительное воздействие информационного поля на представителей общества можно понять, изменив точку наблюдения. Место дотошного исследователя, знающего содержание десятков газет и сотен проповедей, читающего нелегальную литературу без опасения обыска и ареста и специально коллекционирующего слухи, должен занять совсем другой человек.
Вообразим, что мы имеем дело с жителем столицы. За завтраком 21 февраля 1880 года он читает в своей газете (а читает он «Новое время», поскольку придерживается умеренных взглядов) сообщение о покушении на жизнь только что назначенного на экстраординарную должность «героя Карса» М.Т. Лорис-Меликова. Покушение для него отнюдь не новость, поскольку он сам накануне проходил по Большой Морской в третьем часу пополудни и своими глазами видел, как дурно одетый молодой человек стрелял в графа. Мы не знаем, какие чувства он при этом испытал. Возможно, ему тоже показалось, что вид у преступника «мерзкий, гадкий», и у него появилось желание того поколотить[882]. Вечером в клубе наш герой сделался центром общего внимания, так что историю ему пришлось повторить не один раз. Разумеется, весь вечер спорили о революционерах, организовавших покушение (никто в клубе не знает, что Млодецкий был террористом-одиночкой). Обсуждали учреждение Верховной распорядительной комиссии и обращение Лорис-Меликова к жителям столицы. Припомнили и недавнюю речь митрополита Исидора по поводу царского юбилея… Разумеется, он никому не рассказал, что утром получил по городской почте письмо в обыкновенном конверте, а в нем прокламацию по поводу взрыва во дворце. Прокламацию он прочитал и сжег, почему теперь опасается, что о ней было известно в почтовой конторе и что III отделение проверяло его благонадежность… Этим утром он читает в газете: «Решительная, крепкая, сильная власть, власть, которой была бы подчинена
За одни сутки придуманный столичный житель смог столкнуться с самыми разными источниками информации о терроризме, но, сложись его день немного по-другому, он узнал бы о выстреле Млодец-кого только из газеты. Важнее этого факта то, как и что именно он извлекал из услышанного/увиденного/прочитанного. Принимал ли он на веру суждения газетных статей, прислушивался ли к разговорам сослуживцев или полностью самостоятельно вырабатывал мнение о происходящем? Конечно, в массе рассуждений, предлагавшихся внутри информационного поля, можно было найти объяснение террора на любой вкус. Вероятно, каждый конкретный человек выбирал то, которое в большей степени соответствовало его убеждениям, личному опыту, склонностям. Едва ли этот процесс был полностью осмыслен или строго рационален.
Усвоенные из какого-то источника или выработанные самостоятельно, но все равно под влиянием предлагавшихся в информационном поле объяснений взгляды на террор транслировались дальше — в дневниках, письмах, разговорах. Иногда, чтобы понять отношение человека к террору, достаточно пары слов: например, тех, какими он называет исполнителей террористических актов. Иногда, наоборот, человек сам не мог понять, как именно он относится к покушениям и как вообще следует к ним относиться.
Мой рассказ о событиях 1879–1881 годов перевалил за середину, а обещанный в первых строках этой книги герой так и не появился на сцене. Впору и впрямь решить, что русское общество — лишь «слово без смысла и содержания», поскольку до сих пор речь в книге в основном шла лишь о текстах — бессчетных газетных статьях, проповедях, правительственных указах, манифестах, а героями были люди, желавшие управлять обществом, но не быть им. Читателю был обещан рассказ о действиях в публичном политическом пространстве, между тем до сих пор, кажется, свое присутствие в нем обнаруживали одни лишь террористы, отправляющие свои «послания» при помощи динамита…
Впрочем, внимательный читатель помнит, что с самого начала книги в число политических действий были включены акты коммуникации, почему, собственно, такими ценными оказываются террористические акты, понимаемые как передача информации пусть весьма нетривиальным, зато эффектным способом. На самом деле до сих пор речь шла об избранном мной зеркале, в которое однажды заглянуло русское общество. Оно потребовало предельно точного описания не собственно покушений «Народной воли» на императора Александра II, а того, каким образом о них можно было узнать, как понять и оценить. Учитывая сложность проблемы самой по себе и огромное разнообразие сложившихся вокруг нее мнений, а также присутствие в публичном политическом пространстве большого количества «игроков», стремившихся навязать остальным свою точку зрения, объявляя ее единственно верной, неудивительно, что описание этого зеркала заняло больше страниц, чем потребовал бы самый подробный рассказ о трех взрывах, организованных народовольцами.
ЧАСТЬ II
РУССКОЕ ОБЩЕСТВО в 1879–1881 годах: ОБСУЖДАЯ ПРОБЛЕМУ ТЕРРОРИЗМА
ГЛАВА I
ВЛАСТЬ И ОБЩЕСТВО: КАНАЛЫ КОММУНИКАЦИИ
Стремясь обнаружить русское общество, действовавшее в публичном политическом пространстве Российской империи в 1879–1881 годах, исследователь сталкивается с парадоксом источниковедческого характера: большинство сведений об обществе он вынужден черпать из вторых рук, причем из рук власти, т. е. силы, которая традиционно обществу противопоставляется. Более того, если рассматривать в качестве политического действия, доступного представителям общества в самодержавном государстве, акты коммуникации, то источники позволят довольно подробно рассмотреть взаимодействие между властью и обществом, но будут скупы на сведения о межличностной коммуникации. Природу этого парадокса можно объяснить особенностью формирования архивных фондов, хранящих делопроизводственные материалы различных государственных структур в большем объеме, чем документы частных лиц. Есть и другая причина: обсуждение политических вопросов представителями общества чаще всего имело устный характер. Если такие разговоры не выходили за границы «благонадежности» и на них не обратило внимание всевидящее око политической полиции, то они, за редким исключением, не оставили никаких следов. Кроме того, если обсуждение земством той или иной губернии адреса по поводу кончины Александра II, во время которого высказывались идеи о способах борьбы с террором и о котором известно благодаря журналам заседаний, безусловно, может быть отнесено к сфере политики, то разговоры в салоне А.В. Богданович, в которых речи о террористах перемежались рассуждениями о спиритизме, показывают, насколько тонка может быть грань между политическим и приватным. Эта ситуация и стала причиной, по которой исследование реакции русского общества на революционный террор основано преимущественно на мнениях, высказанных его представителями в посланиях, адресованных во власть.